In the Mood, или незабытая мелодия

Подумайте, Станиславский выискался – великий искатель сценической правды! Коробка сцены остаётся условной коробкой, и актёр, как и две тысячи лет назад располагая только собственным голосом и телом, должен на глазах у зрителей демонстрировать свои чувства, донося их до каждого усиленным, форсированным способом.

Впрочем, все плевать хотели на Лохвицкого. Невелика птица! Недавний безработный, оказавшийся вне какого-либо студийного коллектива и взявшийся начальствовать над этим сборищем. Это не театр, а настоящий бордель, а их патрон – цербер, находящий удовольствие в том, чтобы загрызать чужие пьесы, рушить столбовую тему сценария и интересные сюжетные ходы.

Вдобавок, он глуп, лишён такта и обладает гибкостью швабры – от него все актёры рано или поздно разбегутся.

Только Темников, старая театральная крыса, пытался сгладить углы, рассуждая о вековечной магии театра, когда творческий акт происходит на глазах у зрителя, и зритель видит живого актёра.

– Разве можно такое чудо перенести в кинематограф? – говорил он, взволнованно повысив голос.

 – Как же ошиблись те, кто предрекал театру смерть.

Васютин, совсем молодой, двадцать с копейками, без единого волоска на груди, прямой до резкости, щеголял своим скептицизмом.

– А творчество акына, происходившее на глазах у его слушателей? – заметил он с таким лицом, от которого скисло бы молоко. – Однако устную литературу поглотило печатное слово. Скоро нам всем крышка!

Темников горячо спорил.

Он доказывал, что кино вместе со звуком приняло целый ряд театральных условностей, даже условность актёра, играющего технически подчёркнуто.

– Возникновение цвета снизило жизненную правду, – приводил он железобетонный аргумент. – Ещё анилиновая раскраска придала зрелищу неприятную олеографичность.

Васютин за глаза называл его ретроградом за ненависть ко всему современному и жажду возврата к патриархальности. Сам Васютин не слишком парился из-за провалов премьер, ибо ранний успех сделал его зазнайкой.

Он пользовался такой бешеной популярностью, что мог легко затеряться среди деятелей культуры, которых показывали по телевизору. А Темников – ничтожество, он не решал ничего, был частью интерьера. Вдобавок, он толстый и сопел, как морж. Старый чёрт, а всё никак не перебесится.

Смыв грим, Темников уходил в свою оставшуюся жизнь и возвращался в квартиру, имевшую следы холостяцких свиданий.