In the Mood, или незабытая мелодия

Разобиженный Васютин, испытывая яростную потребность на ком-нибудь отыграться за жалкую рольку в несколько строк, набросился на Климовича. Словечки, мимика, жесты – всё выдаёт в нём обезьяну, а не актёра.

– Лезть под юбку певчим бабам – в этом он специалист, – цедил сквозь зубы в тихом бешенстве Васютин, прима, низверженная злопыхателями. – Даже шагу не может ступить, чтоб не рассмешить зрителей.

К разговору присоединился Штепа, поддавшийся миротворческому импульсу. Этот добрый пьяница не любил, когда люди ссорились.

– Конечно, не артист балета, изящно припадающий на ногу после тысяч вращений и прыжков, – защищал он Климовича, – но и не тумба какая-нибудь.

– А речь? – всё не мог успокоиться Васютин. – Он жуёт, а не говорит. Слова должны горохом от зубов отскакивать. Дилетантские потуги!

Штепа, не снискав признания публики, усомнился в пользе профессионализма. Много ли толку от их учёности? Всё на свете ерунда!

– Вот художник Анри Руссо, сын жестянщика, со своим наивным примитивизмом и есть настоящий дилетант, а его «Спящая цыганка» находится в музее современного искусства в Нью-Йорке.

Он поразил мир живописи своим талантом, оказал влияние на кубизм и сюрреализм, а к тому же самостоятельно выучился играть на скрипке, даже получил диплом Французской музыкальной академии за вальс «Клементина» собственного сочинения. А Том Блинд, этот пятилетний чернокожий мальчик, сын невольника-раба, поражавший Америку перед гражданской войной: он играл на пианино левой и правой руками одновременно две разные мелодии, насвистывая при этом третью!

Васютин презрительно пожал плечами.

– Зато ваш Бах – деревня. Подумаешь, огромное наследие! Церковный органист, да и только. Всю жизнь просидел в своей вшивой провинции!

Когда прогоняли сцену в последний раз, в Темникова точно бес вселился. Лицо его было нервным, быстро менявшим своё выражение, бегавшие глаза пылали гневом. Он настолько вжился в образ, созданный им скупыми и сильными средствами, что «выпивал» всю сцену разом, отжимал её досуха.

Лохвицкий, переглядываясь с Кутовым, восхищённо цокал языком. Кто бы мог подумать, что у этой посредственности Темникова есть тёмная изнанка, где зарождался чёрт, цеплявшийся острыми когтями за грешные души.

– Изумительно! – воскликнул режиссёр. – Премьера наделает много шума. Она станет театральной сенсацией.

Только Васютин не мог простить коллеге этого наглого процветания. Начальство ради него шло на всё, благоговело перед ним, трепетало.