In the Mood, или незабытая мелодия

– Что ж, в таком случае, мне здесь делать нечего, – заявил уязвлённый Васютин. – Счастливо оставаться!

Напоследок он обозвал их дураками, застрявшими в Средних веках, когда женщинам запрещали услаждать слушателей пением и игрой на музыкальных инструментах, хотя в тиши аббатств монахини создавали оркестры и даже сочиняли музыку.

– Кастраты – вот вы кто! – крикнул Васютин, громко хлопнув дверью.

Штепа робко заметил, что запрет на женские публичные выступления сняли только тогда, когда кастраты уже не могли удовлетворять спрос на высокие голоса, а Лохвицкий облегчённо вздохнул:

– Скатертью дорожка! Жалкий певун.

Слишком много на себя берёт… Ну что ж, детки мои, продолжим.

Однажды Темников, вернувшись домой после репетиции, устало опустился в кресло. Его сморил сон: он забылся на полчаса зыбкой измученной дремотой, не потрудившись снять одежды. Когда он открыл глаза, перед ним стоял высокий человек, одетый во всё чёрное, и, заложив руки за спину, внимательно изучал спящего.

– Вы кто? – спросил Темников, очнувшись в чернильных потёмках. – Как вы здесь оказались?

Он вскочил, как ужаленный, бросился в коридор, чтобы убедиться, заперта ли дверь. Голос его поднимался от удивления к гневу.

– Убирайтесь! – крикнул Темников. – Сейчас же убирайтесь!

Но гость не двигался, невозмутимый, словно Майкл Фэган, проникший в королевскую спальню. Что за чёрт приблудный! Откуда взялся – бог весть.

– Вы когда-нибудь видели чёрта? – спросил чёрный человек.

Темников попятился в испуге.

– У нас тут спектакль, – сказал он едва слышно. – Я пытаюсь им быть…

– Вы никогда не видели чёрта и пытаетесь разыграть его перед публикой. Мыслимое ли дело?

В его угрюмой сосредоточенности сквозил упрёк. Темников принял выражение покорной виноватости, заранее согласной на любую кару.

– Я не могу этого допустить. Из-за вас, Темников, о чёрте сложится дурное представление. Ну что это за хлюпик! Что за лукавый обольститель! Цирк рыдает по нему горячими слезами.

Я не могу допустить, чтобы меня выставили в неприглядном свете. А ваш смех? Разве так смеются над ревнителями чистоты поповских риз? Вы должны издеваться своим смехом, смеяться колючими злыми колокольчиками – долго, истерично, до икоты. А музыка? Никуда не годится! Какой-то похоронный марш, под который хочется сморкаться в платок размером со скатерть. Но ведь мы никого не хороним! Напротив, мы пришли посмеяться над этими святошами.