Морской солдат

Его взгляд застыл на закрытой входной двери. На его пожилом лице нервно дернулась щека, сквозь слезу пробилась легкая улыбка. Ноги затряслись, едва удерживая его старческое тело. Он оперся о прилавок, медленно опустился на табурет и взглядом нашел сына.

– Макар!.. Сынок!..

Юноша поспешил к отцу.

– Что случилось, отец?.. – обеспокоено спросил он. – Тебе плохо? Может, воды?

– Нет, сынок… все хорошо, – со слезами в глазах произнес Потапыч, взяв заботливо в свои ладони руку Макара. – Все хорошо.

* * *

А между тем Ульяне не спалось.

На душе было неспокойно. Она все думала о Никите, переживала. Отдернув шторку, выглянула из-за печи.

– Маменька, вы спите?

– Не сплю, доча, – послышался ответ Глафиры.

Девушка в ночной сорочке ловко слезла с печи, накинула на плечи шерстяной платок и со свечой в руке подошла к конику – короткой и широкой лавке с подушками и одеялом, – где лежала ее мать.

– Не сплю, доча, – повторила Глафира, приподняв голову с подушки. – Гляжу, и тебе, милая, тоже не спится?

– Тревожно мне как-то, маменька, – сказала Ульяна, присев на край коника.

 – За Никитушку тревожно. Люб он мне, родимый.

– Ведомо мне про твои чувства к нему. Да как помочь-то вам?.. – Глафира приподнялась, прижала дочь к своей груди и стала нежно гладить ее по голове.

– Он у меня лихой такой да упрямый. А Привольские – люди злые, мстить будут.

– То, об чем ты поведала мне, они Никите не простят… не те они люди. И я за него дюже переживаю, – призналась Глафира, не отрывая взгляда от свечи.

 – Да тут еще Евдокия, как банный лист…

– Маменька, не пойду я за Матвея, – перебила Ульяна мать. – В петлю способнее, нежели замуж за него.

– Ты что ж такое говоришь-то? Слышал бы то отец твой покойный. Позабудь о речах таких. Может, оно все еще и сладится… – тяжело выдохнула. – Ступай, доча, спать. Утро вечера мудренее.

– Хорошо, маменька… пойду я, – сказала послушно Ульяна и полезла к себе на печь.

Глава 3. Защита нужна вам

Иван Савельевич Привольский молча, с важным выражением лица, изломив брови, изучал бумагу, предъявленную Щепотевым, раз от раза поглядывая на сержанта.

– Иван Савельич, полагаю, изложено там все понятно, – спокойным, но уверенным голосом произнес сержант, свободно разместившийся за столом в центре большой комнаты. – А посему требую немедля освободить рекрута, коего держите у себя супротив воли его.

– Господь с вами, господин Щепотев, какие рекруты? У меня лишь дворня своя. Чужих – ни единой души.