Прощание с Лимонной сеньоритой. Собрание сочинений

 – Лола, девочка моя, прости.

В тот момент он и догадываться не мог, инициатором какой трагедии стал.

Кит, как обычно, стоял в ожидании около ее подъезда. Лола подбежала к нему, не сказав ни слова, закинула руки на плечи и стала целовать. Первой мыслью опешившего Никиты было то, что этот долгожданный поцелуй не похож ни на один другой, ни одна девушка до сих пор так (совсем по-взрослому, страстно, вкладывая в это всю душу) его не целовала. Потом он поразился тому, сколько боли было в ее порыве. Эта боль ранила его.

Никита (одному господу известно, чего это ему стоило) отстранился.

– Лола, что с тобой?

– Кит! – слезы катились по ее щекам. Никита впервые видел ее накрашенной, тушь оставляла ядовито-черные следы на ее коже. – Мне очень плохо! Я не хочу больше жить! – ее губы в перерыве между отрывистыми, взахлеб, фразами скользнули по его щеке, шее… – Пойдем со мной, – взгляд девушки устремился в высь четырнадцатиэтажки, в которой она жила. Она потянула юношу за рукав, Кит все понял, но не убрал руку, а лишь посмотрел с тем обожанием, которое стало смыслом его жизни.

Мой язык слишком скуден, чтобы описать всю трагичность сцены, которая последовала далее. В газетах же было написано примерно так: «Ужасная трагедия произошла вечером 21 октября на улице Сенцова. Пятнадцатилетние подростки спрыгнули с крыши четырнадцатиэтажного дома. Прибывшие на место врачи установили, что смерть наступила мгновенно у обоих. Родственники и друзья погибших не знают, что могло послужить причиной для такого отчаянного поступка…»

Эту причину знаю только я.

И он. Но он, как и вся моя прежняя жизнь, остался в прошлом, оставив мне только любовь… и боль за них.

Только живи!

У нее был летящий, звенящий смех, он вселял какую-то светлую радость. Он до сих пор с ним, каждую секунду, каждый миг. Так же, как ее полные голубых гроз глаза и волосы, напоминающие сладкий горячий шоколад. Ему хотелось сделать ее счастливой, хотелось, чтобы смех жил в ней всегда.

Но произошло непоправимое, и этот смех умолк навечно. Он стал жить памятью, а вернее сказать, перестал жить вовсе. Три месяца в пустой, хранящей ее запах квартире. Все чувства притупились, осталась боль. Боль стала смыслом его жизни. Он жил этой болью, боялся ее потерять, ведь это было единственное, что осталось от его девочки. Эта боль будто жила в нем отдельным существом, спала, просыпалась, иногда мучила с невыносимой жестокостью, иногда давала покой.