Лирика

В то время как блоковская книга была воспринята как одно из программных произведений символизма, сам автор начинал, по его собственным словам, искать «на другом берегу» и временами даже резко, вызывающе отмежевывался от «братий». «Монастырские» нравы символистского круга, имитация религиозной экзальтации, ложная многозначительность (или, по блоковскому выражению, «истерическое захлебывание «глубинами», которые быстро мелеют, и литературное подмигивание») были едко осмеяны поэтом в нашумевшей пьесе «Балаганчик».

И если прежде, как сказано в его стихах, «брата брат из дальних келий извещал: «Хвала!» – и Андрей Белый превозносил произведения ровесника до небес, то теперь из тех же «келий» раздавалась по адресу автора «Балаганчика» хула, обвинения в кощунстве и измене соловьевским заветам.

Впрочем, не было более сурового критика блоковских стихов, чем… сам их автор. Если свою вторую книгу «Нечаянная Радость» он сразу после ее выхода именовал «Отчаянной Гадостью» еще в шутку, то годы спустя уже совершенно серьезно писал, что терпеть ее не может («за отдельными исключениями»), и уподоблял «болотистому лесу».

Тем не менее новый сборник был для поэта выходом из той «лирической уединенности», в которой, по его собственному определению, рождалась первая книга. И сам образ болота, столь критически переосмысленный впоследствии с оглядкой на все пережитое, в пору создания «Нечаянной Радости» служил антитезой возвышенной «уединенности» «Стихов о Прекрасной Даме», их отстраненности от «жизни шумящей».

В отзыве того же времени о книге одного из «братий», Сергея Соловьева, Блок столь непримиримо писал о проявившемся в ней «полном презрении ко всему миру природы… полном пренебрежении к внешнему миру и происходящей отсюда зрительной слепоте» едва ли не потому, что сам чувствовал эту подстерегавшую и его опасность.

Почти вызывающе противопоставляет поэт преследующей его (как пишет Блок матери) «проклятой отвлеченности» самую «низменную» конкретность родной природы – «небо, серое, как мужицкий тулуп, без голубых просветов, без роз небесных, слетающих на землю от германской зари, без тонкого профиля замка над горизонтом».

«Здесь от края и до края – чахлый кустарник, – говорится в его статье 1905 года «Девушка розовой калитки и муравьиный царь». – Пропадешь в нем, а любишь его смертной любовью. Выйдешь в кусты, станешь на болоте. И ничего-то больше не надо. Золото, золото гдето в недрах поет».