На небесах ещё светло… Постскриптум

Тролль играет на губной гармошке.

Я лицом в окошко припадаю.

Восхожу на хриплые порожки.

Там, в избе, тихонечко играют —

тролль играет на губной гармошке.

«Горели звёзды невысоко…»

Горели звёзды невысоко.

Шуршала палая листва.

Я ночевал в глуши глубокой

у одинокого костра.

Я замирал и чутко слушал,

дыханье долго затая:

вокруг бродили чьи-то души,

совсем бездомные, как я.

И ветер жаловался-плакал.

Остановилася река…

И подошла душа собаки

и ткнулась мордою в рукав.

А где-то выше, где-то выше —

гул самолёта вдалеке…

Душа коня совсем неслышно

спускалась медленно к реке.

Листвою палою шурша,

из темноты, совсем несмело,

тихонько женщины душа

пришла к костру, напротив села.

И чтобы листья прогорели,

я шевелил огонь прутом,

и становился на колени

пред женщиною и костром.

«Я зарос бородою. В кармане дыра…»

Я зарос бородою. В кармане дыра.

Нож в сапог. А глаза – как потёмки.

И в безумную ночь целовал до утра

диковатые груди цыганской девчонки.

Наши грешные души висят на крестах.

Еле слышная музыка где-то играет.

Только чёрная степь да звезда в головах

одинокой свечою горит-догорает.

В вековой высоте, высоко-высоко

намечается ясно огня полыханье…

И дыханье земли так тепло и легко,

и сливается – чуткое – с нашим дыханьем.

Опускаюсь к ногам, отдаю свою жизнь.

Об одном и единственном чуде прошу я:

уходя навсегда, невзначай обернись —

прикоснись неземным и земным поцелуем.

«По старинному реченью…»

По старинному реченью,

вот уже который год

после праздника Крещенья

цыган шубу продаёт.

Птица чёрная летает

над кудрявой головой,

но никто не покупает

шубу драную его.

Вот стоит он утром ранним

на подтаявшем снегу.

А цыганочка цыганит

золотишко на серьгу.

И глаза посмотрят в душу,

и монеты зазвенят.

Зазвенит свирель пастушья —

чистый голос цыганят.

…На дворе морозец слабый

этой позднею порой.

Чутко спит цыганский табор

на ступенечках метро.

У Казанского вокзала

над судьбою ворожу…

Девка узел завязала —

всё никак не развяжу.

Ночная степь

То не гром гремит далёкий,

то не рыщет дикий вепрь —

скачет всадник одинокий

через сумрачную степь.

И ни зверя и ни птицы,

ни старухи-молодицы —

ни одной живой души

не слыхать в ночной глуши.