Палимпсест. Умаление фенечки

Всё равно ничего не изменишь. Как со своим пистательством, – гость оговорился то ли нарочно, то ли случайно, тоже в некотором волнении (ведь не с каждым сданным им он сначала встречался). – Ты думаешь, правильно это? В наше-то время. Сам себе вредишь. И продолжаешь. Вот уже первый признак твоего сумасшествия. Если не сразу, то постепенно я сведу тебя с ума. Можешь сразу писать заявление в каналоармейцы!

Товарищ поднялся и стал ходить и рыскать глазами по поверхностям, заглянул даже в коридор, где стояла длинная полка с книгами от пола до потолка.

– Где, где твои вирши? Что пишешь-то хоть? Поди, роман, а может, повесть?

– Что-то среднее между повестью и романом, – мне почему-то импонировало такое, пусть даже нездоровое, внимание. – «Палимпсест» называется.

– Что за адское название?! Всё переписываешь чего-то, как будто до тебя не всё написано, – последняя фраза свидетельствовала, что, как ни странно, человек знает значение этого слова.

За окном со стороны трассы послышался звук сирены скорой помощи.

Мы оба прислушались: машина приближалась к нашему дому. Подъехав к торцу здания, водитель выключил сирену и огни. Всё-таки ночь.

– Вот, это уже за тобой. Ха-ха. Быстро они.

Я уже не знал, как себя вести.

– Врёшь, сука!

– А-а-а-а, вот видишь, ты уже снова в депрессии.

– Со мной всё нормально. Вот с тобой что? – мой организм проснулся, волнение вызвало прилив адреналина, и я сам перешёл в словесную атаку.

– О, извини-извини!

Товарищ резко успокоился, сел за стол, стал допивать бесплатный для него чай и есть такими же дуплетами безвредные батончики.

Время как будто замедлилось, мы оба прислушивались к внешним звукам, каждый по-своему ожидая разрешения эпизода со скорой. Но колёса одной, затем второй машины прошуршали мимо. Я не стал подходить к окну и проверять, какие авто проехали – иначе это выдало бы не только моё волнение, но и тот факт, что меня его агрессия как-то насторожила. На самом деле я уже внутренне готовился, что меня заберут.

«Какая тонкая грань в нашей реальности! И снова всё истончилось, хотя истончалось, в общем-то, долго. Состояние пергамента мы прошли за несколько коротких лет. На таком полотне ещё можно писать, можно высказываться. Какая там бумага самая тонкая? Папиросная? Как у «Беломорканала». Да, на такой не попишешь». (Кстати, я тоже знал значение не всем известного слова, употреблённого к месту соседом: каналоармеец. Так называли работников знаменитой стройки века.