Кинокефал

– Но…

Я не находил, чем аргументировать возражение, и Рейн продолжал:

– Твой род, Бони, ещё век назад, до этой чёртовой эпохи, объединил свои корни, и о чудо! Пронес свой генотип сквозь века геноцида в девственном состоянии, не осквернённый мешаниной крови. Ты, Бонифац, смею сказать, почти единственный в мире и единственный в Каллиопе представитель чистого облика кинокефалов!

– Рейн, ты перебрал.

Впервые за весь диалог, в голос мой вплелись мягкие нотки. От его заявления было жутко.

– Бони, друг, я не склонен к гротеску в выражениях.

«А я имел в виду не слов, а алкоголя», – вздохнул про себя.

– Каким образом эти «люди», – я тоже показал кавычки, – узнали о беспроигрышном действии брака?

– Бони, – шумно выдохнул Рейн, – это легко прослеживается, без углублений в фамильное древо. Мои дед с бабкой имели классический кинокефальный облик, и вуаля – внук уже человек. Да то и неважно, суть не в этом.

Нет, Рейн, суть именно в мелочах, потому что цепляться за них легче, чем переваривать общий смысл.

И для лучшего усваивания необходимо было вино. Очень необходимо. Но о нем напоминали только поблескивающие осколки. Осколки. Я тоже чувствовал себя таким осколком.

– Бутылки уже нет.

Я не заметил, как озвучил часть мысли вслух. Рейн тут же среагировал, реализовав на столе еще одну бутыль. Хоть истинный смысл моей мысли был иной, я не стал раскрывать её Рейну. Это также было неважным. Я сделал пару глотков, но вопрос прямо-таки закупорил моё горло.

– Рейн, ты всегда увлекался историей, так почему никогда не говорил со мной об этом?

– Вся история была к слову.

Я упоминал её, чтоб донести до тебя о тебе, прости мою тавтологию. Ранее мне не случалось поднимать справки, но нынче я беспокоюсь о тебе. История же так, прелюдия. Что было, то прошло.

– Постой, чего ради твое беспокойство? Остался я «один» и что с того?

– Бони, ты, как сказать… Меняешься, и причем далеко не в лучшую сторону.

– Рейн, это уже… – шерсть на загривке поднялась ежом.

Уголки губ моих непроизвольно подергивались.

– Выслушай меня, Бонифац.

Голос его, внезапно став холодным и властным, окатил, точно ледяная вода, заметно поубавив мою горячность.

– Твой образ жизни, твоя служба разрушают тебя изнутри. Невозможно не терять чистоты духа, ежедневно вкалывая на живодерне. Конечно, не своими руками, но чужими, ты изничтожаешь собственный символ – собак!

– Если они размножатся по Штрумфу… – возражение мое потонуло.