(Не) болит внутри

*

Однажды, спустя полгода регулярных тренировок, ты меняешь привычную траекторию и вместо фитнес-зала идешь в другое крыло, где занимаются боевыми искусствами. Ты находишь тренера, невысокого сухопарого мужчину с задубелой на солнце кожей. Тренер задает стандартный вопрос:

– Зачем вам это нужно?

Ты готовилась к этому разговору больше полугода, но почему-то можешь только шлепать беззвучно губами, как рыба, и круглить глаза, как рыба. Наконец, ты отворачиваешь рукав глухой черной водолазки. Тренер некоторое время изучает багровые синяки на предплечье: четыре на внешней стороне и один, противопоставленный, – на внутренней.

Потом говорит:

– Вы насмотрелись фильмов. Кикбоксинг не выход. Ничем не могу помочь. Вы только себе навредите.

– А что тогда выход? – тихо спросишь ты, глядя в его грустное коричневое от загара лицо.

– Полиция, – говорит он, и ты чуть улыбаешься.

– Родные? – предполагает он, и ты улыбаешься еще шире.

– Я. Совсем. Одна.

Слова дробят воздух на равные интервалы звука и тишины.

Они такие же одиночки в тылу врага: видят друг друга сквозь тишину, но не соприкасаются.

*

Однажды ты принимаешь решение никогда не связываться с маргиналами, поэтому идешь в сферу академического искусства и там связываешься с ценителем традиционной художественной росписи, бизнесменом, мастером спорта, обаятельным красавцем с протезированными зубами и темными глазами. Ты говоришь подругам с придыханием:

«Он идеален! Такой заботливый, такой нежный. Всегда на связи, интересуется, как прошел мой день, забирает с работы, потом рестораны, театры… Щедрый! Только гляньте на эти серьги… Ну что вы, камни настоящие! Ведь он коллекционер, не терпит подделок».

Чистая правда.

Поэтому, когда после свадьбы он поймет, что ты подделка, жалкая простушка из глубинки, которая только притворялась столичной штучкой, что ты всего-навсего слепой котенок, влезший в шкуру львицы ради выживания; когда он сдерет с тебя эту шкуру вместе с нижним бельем и остатками твоей обворожительной скромности (ведь после свадьбы все можно; вы даже не представляете, сколько всего можно), а ты вдруг хрустнешь под его руками коллекционера, словно какая-то стеклянная безделица с блошиного рынка, когда он почувствует себя обманутым…

Он улыбнется одной из самых протезированных улыбок – и сломает тебя.

Сначала надвое. Потом раздробит каждую половинку. Потом еще, и еще. А после по-деловому оплатит цистерну клея, воска и прочих затирок.