Канонарх

Как-то раз, подсел сын к дорогой своей мамочке и стал утешать её:

– Мамаша, родная Вы моя, не надо убиваться ради меня. Что ж, лучше было бы, если бы я голову свою на войне сложил, и уже черви доедали бы меня?

– Ды что ты, Господь с тобой, – перекрестившись, изменилась в лице Марья Ильинична.

– Так вот, я и говорю, спас меня Господь-то! Ведь если бы ни Он, ни молитвы Ваши, не видать бы мне белого света. Потому и вспомнил я на фронте об обещании, которое дал Ему ещё в мальчишестве. Помните, может?

Когда мы с Пашкой овец стерегли, да волки на нас напали? Ведь явился Он ко мне.

Даааа! Никто иной, именно Иисус явился, – говорил Пётр, улыбаясь во все свои усы.

Марья Ильинична ласково смотрела на сына и тихо произнесла:

– Понимаю, сыночек, всё понимаю, но… сердце материнское, оно ведь…

Мужик ты уже давно, борода вон, голова с проседью, войну прошёл, а для меня всё равно чадо родное.

– Для меня и для всех вас будет лучше, если я буду там, мама. Душу спасать надо, а кто нас вымолит?

Тихо вёлся разговор сына с матерью.

За окном ярко светило ласковое весеннее солнышко, ребятишки играли с котятами во дворе, а те, что постарше помогали по хозяйству Фёдору Романовичу. Пришло время Петру покинуть отчий дом, исполнить благословение. Вечером за столом собралась вся семья от мала до велика. Помолившись, благословив трапезу, глава семейства первым зачерпнул большой деревянной ложкой из чугунка, отхлебнув не много, дал добро, и все остальные ложками наперебой налетели на вкусно пахнущую еду.

Фёдор Романович ласково смотрел на детей, приговаривая:

– Ешьте, ешьте, пузыри.

Во время трапезы, обычно никто не говорил, соблюдая священную тишину. С этим в семье было строго.

Закончив вечерять, отец позвал старшего сына на улицу:

– Пойдём-ка, покурим, посидим.

Выйдя на улицу и вдохнув теплого весеннего воздуха, Фёдор Романыч присел на завалинку и закурив самокрутку, начал разговор:

– Значит решил? Завтра уже уходишь?

– Да, батя.

Пора мне. Тяжело мне с вами расставаться, но надо. Понимаешь ли, ты меня? – Пётр повернулся к отцу, ища его одобрительного взгляда.

– И понимаю, и нет. Тяжко без тебя будет, но да что тут галдеть. Решил, значит иди до конца.

Сын прислонился, толкая плечом в плечо отца и ободрительно сказал:

– Батя, Бог даст, ещё свидимся мы на этом свете. Буду молиться за род наш.

– Сынок, вот что скажу тебе.