Иресиона. Аттические сказки

Время было вечернее. Пошла старушка и вскоре бегом вернулась обратно – как теперь вижу ее широко раскрытые глаза. «Нагнулась, говорит, чтобы снять ведро с ворота – вдруг из глубины высовываются какие-то длинные белые руки и хватают меня за шею».

– Могучая Геката!

– Я прикрикнул на нее, чтобы она бросила свои бредни, и вторично послал ее за водой. Она пошла нехотя – и не вернулась. Она всегда очень покорна была и меня боялась больше, чем Анагира.

Необула многозначительно тряхнула головой.

– После этого я уже не мог приносить Анагиру прежних жертв и возлияний; между нами точно война была.

И надеялся я, что он освободит меня от своего соседства и пойдет в другое место.

– Правильно!

– И что же вышло? Анагир исправно сам брал по козе в поминальный день.

– И спасибо ему. Так я и царице сказала, а то не получил бы наш сыночек венка.

– Утомила меня эта война, и я решил испросить себе прощение у почтенного героя, чтобы он по-прежнему покровительствовал нам, получая от нас следуемое.

– Ну нет, Агнон, с этим я не согласна.

Сдаваться не намерена ни ему, ни тебе – я не Еврилита. Надо сделать так, чтобы Анагир нас покинул, и для этого первым делом срубить те два дерева. Этим заодно и меня потешишь и его уязвишь. А пока это не сделано – я не хозяйка в твоем новом доме!

С этими словами она встала и, кликнув няне нести ребенка за ней, быстрыми шагами отправилась в старую избу, где и заперлась.

III

В следующий поминальный день опять загадочным образом исчезла коза из Агнонова стада.

Весь день искал ее Архедем среди скал и зарослей Гиметта; наконец, ночь заставила его отказаться от дальнейших поисков и вернуться домой – в тот новый двор, где он жил с отцом.

Луна уже выплывала из-за темного гребня аттического Олимпа, когда он приблизился к роще Анагира, лежавшей на пол пути между Гиметтом и домом Агнона. Он остановился: идти ли прямо, или свернуть в сторону, чтобы обойти владения неприятеля?

Ему показалось, что роща зажила какой-то тихой таинственной жизнью. Дубы и чинары шумели в ночном ветерке; но через этот шум слышалось чье-то точно пенье, чья-то точно речь.

Он стал прислушиваться: пенье было жалобное, точно кого-то хоронят, слышны были и слова, но разобрать их он не мог. Дрожь пробежала по его телу: уйти бы, уйти поскорее! Да, теперь не уйдешь. Он чувствовал какую-то странную, необъяснимую тягу; казалось, воздух застыл вокруг него и уносил его непреоборимым течением к роковой роще.

– Я погиб, погиб! – твердил он себе.