Иресиона. Аттические сказки

 – Это – могучие дриады справляют свои хороводы, и я их подслушал!

Ему вспомнился рассказ об аттическом юродивом Бакиде, который тоже однажды подсмотрел и подслушал нимф и стал «нимфолептом», то есть одержимым нимфами. Потеряв рассудок, он скитался по деревням и говорил бессвязные речи, из которых благочестивые люди составляли оракулы. За них его изредка кормили, поили и одевали, но чаще ему приходилось голодать и ночевать под открытым небом, и мальчишки бросали в него камнями.

«То же и со мною будет», – с содроганием думал он.

И все же он не мог противиться таинственной тяге, увлекавшей его все ближе и ближе к роще Анагира. Все явственнее и явственнее слышалось похоронное пенье; все глубже и глубже проникали к нему в душу эти печальные, раздирающие звуки. Он забыл даже о своем страхе: его сменила жалость, такая жалость, которой он не чувствовал со времени смерти своей матери.

Вот уже видны образы поющих – да, это, несомненно, дриады.

Они сплелись в хороводе и тихо, плавно ходили вокруг двух своих сестер, стоявших посредине с распущенными волосами и в черной одежде. Что это? Не мертвых, значит, оплакивают, а живых? Да, по-видимому: те две плакали, а остальные пели:

Песню последнюю, песню прощальную

Слышите, сестры, от нас:

Долю суровую, долю печальную

Полдня готовит вам час.

Полдень пройдет, и заря зарумянится,

Солнце зайдет за горой,

Роща вечернею мглой затуманится —

Вас не увидит наш рой!

Они умолкли, и обреченные в свою очередь запели:

Ключ беспечалия, ключ обновления

В гробе обрел человек:

Нет нам бессмертия, нет воскресения;

Гибель нам – гибель навек.

Пойте, подруженьки, пойте, прекрасные:

Мертвые вечно молчат;

Душу, ах, ветры рассеют бесстрастные,

Тело изрубит булат.

Вдруг хоровод остановился: нимфы заметили приближающегося Архедема. И он их успел разглядеть, и то чувство печали, которое завладело было его душою, уступило место новому чувству – чувству восхищения перед этой невиданной, неслыханной красотой.

Теперь он уже не боялся и не грустил – он бы охотно отдал свою жизнь, земную и загробную, лишь бы ему дали хоть на время слиться с ними, приобщиться их божественного бытия.

Цепь была разорвана; только обе обреченные остались на месте, остальные подошли к опушке рощи.