Чертополох. Репортаж из поднебесья

В углу, у самой двери справа, пытался щипать специально засушенные на зиму липовые веники, рыжий теленок. Они обычно появляются в марте, но в этом году все перепуталось, и я уже перестал удивляться. Слева гудела печь. На плите что-то фырчало, распространяя по избе вкусные запахи и возбуждая аппетит. На скамейке я заметил свою злополучную чеканку – мой подарок. Теперь, по всей видимости, служившей подставкой, которая при моем появлении тут же исчезла.

– Эй, подъем! Поедем за соломой. Быки голодные стоят! – нарочито весело пропел я, тряхнув спинку Краюхинской кровати.

 – Пропадать, так с музыкой!

Краюхин тут же соскочил с кровати:

– Фу ты, чуть Новый год не проспал! – проговорил он, молодцевато тряхнув слегка седеющей шевелюрой жестких волос.

– Давно приехал-то?

– Только что, – ответил я. Кстати, говорить для Краюхина вслух не было необходимости. Достаточно было внятно шевелить губами, и он понимал. Мы обнялись. Зашевелилась и газета. Потискав меня и отпустив, Краюхин как-то виновато сказал,

– Да-а, видно не судьба… – потом, оживившись, добавил.

 – Я, было, прилег отдохнуть, и уснул, черт его дери!

– А это такая примета-перед приходом неожиданного гостя всегда ко сну клонит, – вмешалась Евгения Петровна, ставя на стол горку оладьей, добрая женщина с болезненным лицом, много повидавшая на своем веку и поэтому рано постаревшая.

– Ну, Алеша, раздевайтесь, садитесь, ужинать будем. Вань, давай руки мыть! Марш – марш, – командовала она.

И все вокруг задвигалось и закрутилось.

Олин муж, сунув мне руку: «Эдик» – пошел греметь рукомойником. Я невольно сравнивал его с собой. И во многом проигрывал: он был выше меня ростом, красив и порывист. Он принял меня за дальнего родственника Краюхиных. И, узнав, что я из Москвы, начал расспрашивать о столице.

– А как там с продуктами? Все ли есть? Сколько стоит говядина? Бывают ли женские сапожки? Почем джинсы?

Порывшись в сумке, я выудил оттуда одну из бутылок «Пшеничной», припасенную мной для этого случая, апельсины, яблоки, бананы.

Покрутив в руках коробку дорогих французских духов, предназначенных той женщине, которая успокоит мою исстрадавшуюся душу, я сунул обратно. Сели за стол. Выпили и закусили.

– Берите, берите! Вы с дороги, проголодались, наверное? Вот Вам еще положу, – суетилась Олина мама, почему-то называя меня на «Вы» и виновато пряча глаза, уходила за перегородку.

Разговор не клеился. По традиции пили, и ели в ожидании Нового года.