Младенцы спали без улыбок. Рассказы

И сама будешь всё знать! – улыбнулась баба Катя, и темноватая кожа смялась морщинками вокруг добрых глаз.

В восемь лет трудно поверить, что станешь старой. Я с опаской глянула в зеркало: а вдруг вместо меня там – старушка с папироской? Из-за того, что баба Катя курила, в моём представлении любая бабушка обязательно должна быть с беломориной. Да нет, какая там старушка! В зеркале – та же, что вчера и позавчера – девчонка с косичкой и косоватой самостриженной чёлкой! Глаза, правда, как у бабы Кати – карие. Так это ж наследственное…

– Ну, вот и готова юбочка! Примерь-ка!

Я вертелась перед зеркалом и ужасно нравилась себе.

– Бабуля! Ты мировая! Ни у кого такой юбки нет!

– Вот! А представь себе, душ, если бы я петлю пропустила – была бы дырка. А я бы сказала: и так сойдёт!

– Ну, бабушка! – кидалась я ей на шею и целовала в мягкую щёку.

Курить папиросы, как и многому другому, бабушку научила жизнь. Когда пришло известие, что на Курской дуге муж Иван погиб смертью храбрых, у неё на руках остались четверо: два сына и две дочки.

И всех бабушка вырастила, вывела в люди.

Бабушка умела делать всё: шила крепдешиновые платья деревенским модницам, пряла из пушистой кудели пряжу и вязала носки и варежки, ткала длинные полосатые дорожки. А ещё она могла ошкурить бревно, ловко орудуя топором, и запросто отремонтировать покосившийся забор. А однажды даже переложила задымившую вдруг печку.

– Не боги горшки обжигают, – задумчиво говорила баба Катя, по-мужски раскуривая папироску, а после смело бралась за всякую незнакомую, даже и мужицкую работу, сделать которую было больше некому.

Дневной запас летнего зноя к вечеру долгожданно заканчивался. Подгоняемое осмелевшим ветерком солнце готовилось тяжело плюхнуться в воду уходящей за горизонт Томи. Деревенские ребятишки, лишь недавно вылезшие из речки, наскоро поливали огурцы и бежали встречать из стада коров. Я, хоть и городская – приехала к бабушке на каникулы – тоже приходила с хлебной горбушкой за Красулей и провожала во двор.

Пока бабушка доила – отгоняла жгучих мух, от которых корова за день уже остервенилась, мотала рогами, хлестала хвостом и норовила пнуть подойник. Я махала полотенцем, а мыслями была уже на поляне. О, как любили мы эти вечера!

Но баба Катя, ласково разговаривая с коровой, долго возилась в сарае, потом несла подойник домой – цедить.

– Никуда твои ребята не денутся, – ворчала она, не отпуская меня, пока не выпью кружку парного молока.