Феррара

– Да, я это делаю, – на этот раз она повернулась. В глазах цвели незабудки. – Люди редко думают о чем-нибудь сложном. Обычно их мысли читать довольно просто.

– О чем я сейчас думаю?

– Об апельсинах, – не задумываясь, соврала она.

– Меня зовут Аркадий.

– Арк? – с усилием выговорила она, подлаживаясь под чужой язык. – В Ферраре много арок. Станешь своим. Ты уже был на улице Сводов?

Он не ответил. Нож и вилка. Разрезал, подцепил:

– Пресные блины.

– Масло все исправит, – сказала она с такой уверенностью, как будто отвечала и за масло, и за повара, и за маслобойку, которая взбивала это масло, и за корову, которая дала молоко.

И в самом деле – неизгладимый солоноватый вкус украсил пресный блинчик как корона.

– Эмилия, – представилась она и щелкнула пальцами, подзывая официанта. Тот принес ей кофе, не налил из кофейника, принес в большой чашке, похожей на пиалу для бульона. – Мое лекарство, – пояснила она, замечая удивление Аркадия.

Она лечилась горьким, как сок алоэ, кофе, смешанным с кардамоном.

Никто в здравом уме не стал бы пить этот напиток дьявола.

Аркадий сменил тему на ту, что была ближе к сегодня:

– Кто живет в городе?

– Поэты, художники, аптекари, рестораторы, музейщики, отельщики. Теперь ты живешь.

– Ну, я-то турист…

– Откуда ты знаешь? – улыбнулась она. Улыбнулась настоящей улыбкой, с зубами, с растянутыми до края щек алыми губами. Глаза сузились в щелки, продлились к вискам «гусиными лапками». Ресницы торчали остро и бархатно.

Эмилия, будто застыла в своей улыбке. И тут же, разрушая скульптуру тела, потянулась к чашке, подхватила ее со стола обеими руками, как святой взял бы череп еретика, чтобы в последний раз заклясть его, наставить не при жизни, так хоть после смерти.

***

Аркадий гулял по улицам древнего города, дворцы западали в душу. Он дышал самыми верхушками легких. И был уверен – прерван процесс старения. Окисление перечеркнуто двумя жирными линиями. Клетки благодарно вздыхают. А свободные радикалы лопаются, как мыльные пузыри.

Реторты, колбы и перегонные алхимические кубы в витринах аптек разлетелись в куски, когда он увидел ее. Она сидела на площади, прислонившись к позорному столбу, заведя за него руки, ноги скрещены, как у старика-турка, тощие, серые от пыли, лодыжки. Сделала вид, что не видит его. Он прошел мимо, уловив ее запах: пота, фиалковой воды и лавандовых подушек. Не мог дождаться, когда увидит ее за ужином. Она не пришла.