Провокаторы

Шел четвертый год студенческой жизни Льва Моисеевича, когда среди студентов появилась рукопись статьи о свободе слова в России. В ней говорилось о том, что современные правители огромной страны, и их прихвостни из органов не дают честному человеку высказать всё, что он думает о советской власти, о том, что в дурдомах сидят диссиденты и т. п.

Все тут же приписали этот антисоветский пасквиль Льву Моисеевичу, но он категорически отвергал своё авторство. Одно было плохо, среди его приверженцев появился слух, о том, что он продался гэбистам, будто бы он провокатор и, подобно рыбаку, специально вбрасывает антисоветчину в качестве наживки для недовольных.

В те дни несчастный Лёва бегал по институту и уверял всех, что он здесь не причём, что это поклёп на его честное имя. Многие студенты снисходительно похлопывали его по плечу и говорили, что всё, мол, окей, так и надо, а вскоре в институтской газете появилась карикатура, на которой рыбак, с характерным Левиным профилем, сидя на черной туче, забрасывал удочку с антисоветским пасквилем на крючке. Внизу толпились легко узнаваемые сокурсники и жадно, широко разинутыми ртами, ловили рукопись. Больше недели Лёвушка ждал исключения из института, по несколько раз в день забегал в деканат, просматривал доску объявлений, но приказа всё не было. Не выдержав неизвестности, Лёвушка помчался в комитет комсомола и там, под ехидными взглядами комитетчиков, написал заявление о своей непричастности к антисоветчикам, будто бы гнездившихся в стенах их прославленного института. К счастью для Лёвушки никто и не собирался применять к нему никаких санкций. Поговаривали так же, что Лёвушку куда-то забирали, после чего он начал стремительно лысеть. Знающие люди говорили, что облысел Лев Моисеевич после какой-то страшной трагедии, о которой в его семье никогда не упоминали. Впрочем, другие уверяли, что никакой трагедии не было и в помине, просто он тогда попал в компанию инакомыслящих, его несколько раз тряхнули гебисты и после недельной отсидки в одиночке Лев Моисеевич потерял остатки своей и без того жиденькой шевелюры. Поговаривали также, что он, будто бы не вытерпев издевательств, раскололся и выдал всех участников крохотного кружка недовольных существующим режимом. Впрочем, всем этим россказням и слухам мало кто верил, а иные даже уверяли, будто бы Лев Моисеевич нарочно распускает подобные слухи, что давало ему право называть себя «мучеником совести».