Овидион. Последняя книга Европы

Когда смех стал тише, Силан продолжил:

– Природа – это и есть гармония, а у нас понятия доблести и Фортуны несовместимы. Если урвал что-нибудь против воли богов – значит, герой. Если нам повезет, мы искупим ошибки в этой жизни, а если нет – в других, раз за разом, барахтаясь как слепые щенки!

– Ты хочешь сказать, что в следующей жизни мы можем родиться псами? – ещё больше изумился Мессала.

– Человек не может воплотиться в животное, чтобы не отвечать так легко за наши-то ошибки.

Но я утверждаю, что культуры нет без гармонии, гармонии – без природы, а мы перешагнули через нее. Мы слишком искусственны, несовместимо с жизнью. Только варвары могут спасти наш мир. Свежий ветер.

Вмешался Мессалин.

– Очевидно, друже, полтора года, проведенных среди всех этих даков, оставили в тебе неизгладимый отпечаток. Но, поверь, если бы ты знал их несколько лучше, то не стал бы ратовать за такую культуру.

– Греки тоже считают нас варварами.

– Это ошибка греков.

То они говорят, что любят нас и даже боятся, то кусают как летучие мыши.

– И ты считаешь, что любовь и боязнь могут быть совместны в одном изъявлении?

– Да. Это называется уважением.

– Тогда к чертям такое уважение!

Мессалин хмуро уставился на Силана.

– Да ты пьян, – сказал он. – Признайся, мы ведь тоже в объятиях Бахуса.

– Я трезв до такой степени, что меня начинает тошнить от всего этого, – холодно произнес Силан.

Мессала метнул в него гусиное перо.

– Так возьми! Прочисти горло!

– Если б у меня был дар, я прочистил бы его давно! – вспыхнул Силан.

В конце концов все согласились, что германцы тоже могут обладать некой культурой, но этот прилив терпимости был вызван скорей любовью к парадоксам да великодушием к несчастным, живущим в сумеречных областях. Я не следил за этим спором, поглощенный одним образом – подругой Силана. Ее звали Вейентелла, для друзей просто Вейя. В свои семнадцать она была вдовой.

Я давно заметил: если женщина приковала взгляд своей фигурой, то знакомство продлится не больше пары встреч, но если тебя привлекают глаза… Она о чем-то размышляла, рассеянно кроша печенье и поднося к губам фиал с вином. В ее зрачках мерцали брызги льда, зимний морской прибой. Красота бывает разной, но столь изящной работы богов я прежде не видел. Очарование Вейи раскрывалось в жестах, поворотах, искорках взгляда.