Нелегалка. 2009—2010

Я, конечно, могла бы кормить её хотя бы мороженым, но, не дай бог, у неё случится ангина. Зачем старушке, которая давится даже чаем, больное горло?

А со временем я научила Агату есть руками. Другого выхода не было.

Очень быстро сделав вывод, что нет никакой разницы, кормлю ли я старую синьору, или она ест сама – большая часть еды, всё равно, вываливается через корзубый рот, я задумалась: «Как быть, и что делать?»

Про себя я стала звать синьору «Бабушка дырявый рот», но это был не чёрный, а горький юмор. Старушка вызывала острую жалость: невыносимо было смотреть, как она вздрагивает, нечаянно смахивая на пол лакомые кусочки.

Жалость – для меня лично – резко отрицательная эмоция. Я считаю, что, если человек испытывает это чувство, значит, что-то не так, и это надо исправить.

Я понаблюдала, как дети нарезают маме фрукты – большими кусками (для больной старухи – большими), да ещё дают ей вилку, и Агата ловит вилкой кругляши бананов, и роняет их, и печально-затравленно перегибаясь с кресла, выискивает взглядом упавшую еду, до которой не может дотянуться.

Да и уехавшая в Россию Галя кормила подопечную оригинально: сыпля проклятиями, втискивала ей между зубов ложку с едой, а, когда старушка начинала кашлять и махать руками, делала вывод: «Ну, вот мы и пообедали!» На этом трапеза заканчивалась.

Как-то я нарезала моцареллу на мелкие-мелкие, буквально пятимиллиметровые, кубики. Поставила одну тарелочку перед Агатой, вторую – перед собой и сказала: «Агата, ешь руками!»

Агата внимательно-презрительно оглядела меня, затем сложила руки перед собой и чем-то напомнила мне английскую королеву на официальном приёме.

Я пережила её презрение и повторила: «Ешь руками! Это – удобно!» и стала есть сыр, причмокивая от удовольствия. Старушкино лицо не изменилось.

Я взяла грушу. Отрезала кусочек, отправила в рот и закашлялась. Тогда я порубала грушу, словно собиралась добавить её в оливье, и стала есть руками.

Старушка разглядывала меня всё с тем же презрением.

Я разозлилась, убрала в ящик все вилки и ложки и ушла, оставив синьору презирать сыр.

Через несколько минут Агата позвала меня. Я заглянула на кухню: сыр исчез, а синьора показывала мне испачканные руки.

Я обрадовалась: «Умница! Видишь, как быстро всё съела, и ничего не уронила! А руки будешь мыть, как в японском ресторане!» Я намочила полотенце, вытерла ей руки и положила полотенце в зоне её досягаемости.

С того дня Агата ела руками всё, что не проливалось.