Третий ход

Не прекращая звона, наоборот, его нагнетая, кивком головы поманил композитора, передал ему одну связку веревок, подвязанных к билам колоколов, – когда композитор немного очухался от нескончаемого колокольного зыка, нащупал веревки, вошел в ритм, – отдал другую связку. И отпрянул в сторонку.

Признаться надо, утешился композитор по полному композиторскому чину. По первости, ошарашенный, с ножкой на тугой педали большого благовестного колокола, с хитросплетениями веревок в руках, он испытал что-то сходное с невесомостью.

Но быстро нашелся. Изловчился вызвонить каждый колокол звонницы. Даже ржавые треснутые и – один, выкрашенный красной краской, доставшийся от пожарной части. Треснутые ему даже показались более интересными по звучанию. Эстет, что тут попишешь. Раскатистую и немного заунывную каденцию композитор исполнил с таким самозабвенным раскачиванием, будто не он колокола, а колокола – его тянули в свои стороны, отнимая друг у друга. Композитор, как и пристало великому композитору, был кудлатый детина, власы захлестывали ему лицо. Стал он подобен античному богу Эолу в самой каменной розе ветров, повелевал колоколами, как Бореем, Нотом, Австром, Эвром, Зефиром, Африком… и как там еще, дай Бог памяти… Хорошо, еще не забыл, как меня самого зовут… Сетовал попутно рассказу Саныч.

Когда по крутейшим ступеням тесного прохода спускались, Саныч, казалось, спасался от композитора бегством. «Это можно сравнить разве что с детским счастьем!» – кричал композитор ему вдогонку. Звонарь лишь метнул свирепый взгляд через плечо.

Вышли. Композитор спросил: «Как тебе моя колокольная музыка?» – «Весна!..» – неопределенно развел руками звонарь. «Что?!» – переспросил композитор. «Не обижайся, голубчик!» – потрепал его по плечу Саныч.

Композитор схватился за уши и возопил полушепотом: «Я ничего не слышу. Я оглох!» – «Это пройдет. Уши с непривычки заложило, – стал успокаивать звонарь. – Забыл гадкий дед тебя предупредить, что надо было предварительно ватки в уши положить. Я, на что привычный, и то одно ухо ватой затыкаю».

Под «гадким дедом» звонарь разумел себя.

Композитор смотрел на запутанные в усах артикулирующие маленькие губы звонаря, и глаза его наполнялись большим ужасом. «Ничего не слышу! Как же я теперь музыку буду писать?» – «Ну, как-как, – пожал плечами звонарь. – Как Бетховен».

– Меня Вадим Георгиевич тянет на повышение, – пожаловался в следующую свою смену Колодин Всеволоду Санычу в сторожке, когда тот опять заглянул к нему со «Старопраменом».