Здравствуйте, милочка

Она растолстела до невероятных размеров и в шестьдесят два года обезножила.

Ребенку исполнился год, он только-только начал ходить самостоятельно, а его бабка в это время отказалась передвигаться без чужой помощи. Обнаружив начало нового витка болезни у матери, теперь, когда рождение ребенка расцветило ее жизнь множеством ярких красок, но и прибавило хлопот, дочь растерялась, а Эмма укоризненно покачала головой и сказала Ривке:

– Вы всю жизнь тянули одеяло на себя. Как бы не остаться вам на старости лет одной с вашим-то характером.

И Ривка проглотила это оскорбление. На следующие четырнадцать лет она смирилась с двоевластием в собственном доме. Через четырнадцать, когда в подросшем внуке, отчетливо проявился властный характер бабки, Ривка приняла решение.

В один из дней конца ноября, когда дни еще жарки, а ночи становятся прохладными и длинными, проснувшись и приняв ванну с золотисто-оранжевыми солями Мертвого моря, прибавившими ей решимости и энергии, насурьмила брови, набелила лицо, нарумянила щеки и потребовала, чтобы дочь нашла ей приличное место в доме для стариков, где она могла бы в тишине, не доставляя никому хлопот, «тихо и достойно», – подчеркнула она, провести остаток своих дней.

Дочь печально вздохнула, услышав это, но подчинилась. В последнее время ей приходилось особенно тяжело меж двух огней: властной матерью, упивающейся своей болезнью, и подросшим сыном – спокойным, веселым, самоуверенным подростком с ярко-синими глазами и светло-русыми длинными волосами, который в свои пятнадцать лет знал всему цену и не боялся никого и ничего.

Таким образом, в один из теплых и солнечных дней декабря, сразу после Хануки, Ривка оказалась в коляске на открытой веранде Дома, в котором все управлялось волей и похотью Бени.

Бени сразу почувствовал крутой нрав новой постоялицы и поспешил обставить дела так, чтобы мирно зажить с ней в параллельных мирах, пересекаясь как можно реже, дабы избежать больших взрывов и мелких неприятностей. В конце-концов, ему удалось это устроить, потому что, по большому счету, им нечего было делить: если одна собиралась завершать здесь свою жизнь, то другой намеревался продолжать свою в соответствии с собственными законами, в которых, как и у Ривки, не существовало понятия «нельзя», отсутствовало слово «нет», и было изничтожено сомнительное «возможно».