Член парламента

Он совершенно неожиданно попал в густой туман – в такую непроницаемую завесу, что человеческие фигуры, которые вот только-что еще виднелись хоть смутными тенями, теперь рассеялись в ничто, как бы стертые рукой волшебника; темнота точно всосала в себя свет уличных фонарей. В первую минуту на Чилькота напал панический ужас от сознания полного одиночества. Затем его охватил нервный страх перед собственной рассеянностью, которая завела его так далеко. Он прошел немного вперед, потом остановился в нерешительности. Но у него явилось мучительное сознание, что бездействие хуже всего, и он поэтому опять пошел вперед, широко раскрыв глаза и вытянув руку вперед, чтобы ощупывать путь.

Туман густо замкнулся перед ним и позади него, и отрезал всякую возможность к отступлению. Он только слышал в темноте вокруг себя смутный гул голосов – веселых, неуверенных, боязливых, сердитых. Временами его касалась чья-нибудь рука. Странная это была минута, таившая в себе самые разнообразные возможности; в странном хаосе звуков непрерывно сливались шум грохочущих колес, ругань и смех.

Чилькот держался левой стороны и пытался идти дальше. Движения его были порывисты, пугливы – на него напал непонятный страх среди этого одиночества, наполненного несчетными звуками. Сначала он тщетно нащупывал руками что-нибудь твердое; наконец, пальцы его прикоснулись к чему-то холодному – к спущенным железным ставням магазинной витрины. Это его успокоило. Он, как слепой ухватился за эту опору, стараясь как можно скорее подвигаться вперед.

Так он прошел шагов двенадцать, и тогда случилось неминуемое: он наткнулся на человека, шедшего навстречу ему.

Стукнулись они самым непредвиденным образом; при этом оба выругались и затем рассмеялись. В этом не было, конечно, ничего необычайного, но Чилькот был в таком настроении, что самое будничное становилось для него непостижимым. Восклицание и затем смех незнакомца подействовали на него удручающим образом:– ему казалось, что из темноты эхо повторяет его же собственные слова.

Конечно, из десяти человек в Лондоне девять – если взять людей одинакового воспитания и одинакового общественного класса – выразили бы свою досаду или свое удивление в той же самой форме, вероятно даже тем же тоном голоса. Чилькот понимал и это среди своего нервного возбуждения.

– Дьявольский туман! – сказал он громко. – Я пробую попасть на Гровнор-Сквер, но, кажется, мои шансы на успех невелики.

Незнакомец опять засмеялся, и смех его снова смутил Чилькота.