Вечность внутри стен

– Привет! – девчушка лет тринадцати, вырисовавшаяся на горизонте также неожиданно, как и прозвучал её голос, улыбнулась, заправив за ухо непослушную рыжую прядь, – Я – двадцать первая, а ты? – она указала на номерной символ, изображённый на клетчатой бирюзовой рубашке, марающий её тёмными чернилами. Улыбчивая, она казалась почти наивной, и её было почти жаль – вот только вряд ли всё так тихо и мило в её голове, как на лице.

– Двадцать восьмая… – я слабо улыбнулась, указав на номер, изображённый на тыльной стороне ладони, поставленный совсем молоденькой ещё девицей, на лице которой было лишь раздражение, которое она не скрывала.

Высокомерная девица, что и сказать, ещё и глуповатая, раз поверила в то, что кто-то действительно чем-то заражен, что возможно вот так просто передать воздушно-капельным путём, или через прикосновение.

Новая знакомая, видимо, решившая, что отставать от меня будет глупостью, начала что-то воодушевлённо рассказывать, размахивая руками и переминаясь с ноги на ногу, протаптывая серый каменный пол мягкой подошвой зелёных кед, вместе с обтягивающими чёрными штанами, подчёркивающими слишком уж сильно её тонкие ноги.

Она чем-то напоминала мне меня, хоть и рассмотреть её со своим зрением я не могла особенно хорошо.

Люди всё прибывали – разных возрастов, разной внешности и настроения.

Ссылка ни для кого из нас не была и не станет счастьем – упекут куда подальше, и всё, и прощай, будущее.

3

Вечность, проведённая в плену несчастья, промёрзшими иглами впивается в бледную кожу, оттеняющуюся слабым желтоватым цветом и подобную тающему воску – лишённую естественной красочности, будто совсем кукольную, на которой все черты созданы от острого металлического кончика длинной иглы, которой они вырезаны. Плохое освещение слабых ламп у самого высоко потолка сгущает тени на лицах, размывая черты и забирая индивидуальность – плохо различимая внешность делает всех похожими до невозможности, отчего приходится внимательно всматриваться в лица, стараясь угадать, знаком ли с человеком.

От этого взгляды углубляются, будто просачиваясь сквозь кожу, и вырисовываются из впадин предполагаемых глаз, прожигая отбивающимся светом тонкие, сереющие даже в ярких красках, фигуры, дрожащие среди вечно сырого одиночества.