Женщина-смерть. Книга первая. ХХХ 33+

Поджав сухонькие губки, она взглянула на холст, на мгновение развернув его, прочла записку. Кашлянула в кулачёк. Подняла на меня маленькие бесцветные глазки и проскрипела:

– Вронский, к доске!

На ватных ногах я кое-как доковылял до своего позорного столба. И учительница, презрительно скривившись, выплюнула:

– Вот, посмотрите, дети, на нашего страдальца-Ромео! Вот так себя вести в десять лет ни в коем случае нельзя! Он!.. – тут она закатила глаза и уже не плюнула, а харкнула. – Влюбился! С ума сойти! Пионер!! В непростое для нашей Родины время! Амуры в голове! – и т.

 д. и т. п. – Намалевал порнографию! Извращенец!

В том возрасте вряд ли кто из нас подозревал, что такое порнография, но прозвучало это как обвинение в предательстве Родины! И все смолкли, глядя на меня. Но очевидно даже не зрелый ум в состоянии отличить влюблённость от предательства, однокашники стали хихикать и толкать друг друга локтями. Не помню, как закончилась обвинительная речь, и какой был приговор, как я вернулся на место.

До конца урока просидел в полнейшем ступоре. А со звонком как-то поднялся и вышел в коридор. Там на меня сразу напали со всех сторон, хлопая по плечам и спине и насмешливо выкрикивая:

– Ромео!! Влюбился!! Извращенец!! Порнография!!

Я зашёл в туалет и заперся там в полуобморочном состоянии. В дверь непрерывно стучали и орали всё те же чудовищные обвинения.

То был самый первый плевок в меня со стороны всесильного обывателя. Того самого, который теперь целиком и полностью воцарился в нашей стране, который двумя руками голосует за мыльные сериалы и пошлую попсу.

И выбирает себе соответствующее правительство.

Никто тогда не налил мне из «чекушки» для снятия стресса. И шок ещё более утвердился в моём сознании, когда уже в пубертатном возрасте меня стало волновать нагое женское тело, и я стал тайком срисовывать с разного рода репродукций «Леду», «Венеру», «Афродиту» и прочую «обнажёнку». Книги о великих художниках с иллюстрациями я беспрепятственно брал в школьной библиотеке.

И однажды поутру мама, тогда уже давно разошедшаяся с отцом, поймала меня за этим занятием. Она страшно побледнела, руки у неё затряслись, стала с дикими криками хватать мои рисунки, карандаши и книжки. И яростно рвать бумагу. Притом осыпая меня тумаками. Всё в том же истеричном состоянии мама разожгла печь и свалила туда вообще все мои художественные принадлежности. Со слезами на глазах я наблюдал, как летят в огонь кисти и краски с холстами и подрамниками.