Нежная мелодия для Контрабаса

И не деликатесов, а простой еды, но досыта. И хорошо бы не слипшихся макарон с сахаром, а мяса с картошкой! Ну, мужик он, или кто?!

– Гад! – вполголоса выдал контрактник Терентьев с Брянщины. – Сам не ам, и другому не дам!

– Да заткнись уже! – обрезал его кто-то. – Все б только жрал!

– А ничего, что я тут в дерьме скоро год кувыркаюсь, а?! – заходился Терентьев в похмельной злобе. – А ничего, что деньги выбивать приходится, а?! А жрать человеку по природе его необходимо. А тут из жратвы только сухари съедобные да водка! А остальное…

Терентьев смачно плюнул.

Хотел еще побузить, но зрителей поблизости не было, а без зрителей ему было совсем не интересно.

– Зверь я, что ли?! – сам у себя спросил. – Надо мне больно эту псину на шашлык! Будто о себе об одном пекусь! Да пусть хоть в Питер его прет, мне все едино! Все едино – сдохнет! А мог бы ужином стать…

Он отстал от всех. Шел, покачиваясь, по раскисшей глине, которая противно чавкала и хлюпала. Он бережно баюкал на груди автомат – оружие тут держат по-особенному, будто ребенка, двумя руками, нежно прижимая.

Автомат Терентьеву достался новый, хоть и без рожков, которые пришлось добывать путем неправедным. Но это мелочи. Главное, автомат новый, а то он повидал из какого дерьма приходится некоторым стрелять. И в этом контрабасу с Брянщины сильно свезло. Обмундирования, вот, приличного не досталось, все ношеное-переношеное, блеклое, местами потрепанное до дыр.

На войне этой во всем был бардак. С едой – бардак особый.

– И чего такого особенного сказал-то? – продолжал изумляться Терентьев, скользя по глиняным кочкам. – У нас в деревне, например, если собака, то и живет, как собака: на улице, в будке. Ест то, что дадут. И дом охраняет. А у них там, в городах, совсем с ума сошли! Жратва собачья в магазинах специальных продается, дорогущая! Я то сам не видел, рассказывали… Да…

Терентьев поскользнулся – камешек вывернулся из-под сапога, – только коричневая жижа веером! Он выругался в сто этажей, нащупал место поудобнее, выбрался на обочину, и продолжил свой горький монолог:

– И спят эти твари в хозяйских постелях под одеялом! А врача, случись что, им прямо на дом вызывают! А зимой они в пальто и ботинках ходят! Кхе-х! Етить! В пальто и в ботинках! И что они сюда-то без ботинок приезжают?! Хоть бы посмотреть своими глазами на это чудо…

Ему трудно было понять все происходящее.

Вот, про себя он хорошо знал, зачем он тут, почему терпит эту грязь.