Дети Грауэрмана. Роман-рассказка

Вся страна знала: в Баковке делают гондоны, по-аптечному – презервативы, по-народному – ошибочно, «резиновые изделия номер 2». Но тогда я этого не знал. Как не знал и того, что мой папа скупал эти изделия не только, чтобы у меня не было братиков и сестричек, но и для каких-то там «экспедиций».

Короче, привезли меня в эту Баковку. Водят за руку, как маленького. Как будто я дурак какой, как будто убегу. А куда бежать-то? На фабрику гондонов что ли? Скука смертная. Одно хорошо: живности много – котов, собак, петухов.

Я с ними вместе скучал по оврагам, когда отпускали.

А однажды вынимает меня Бабаня из оврага – и в крик. «Ой, – кричит, – ой, Гриша, а у Жени-то лишай!» Шуму было… Перепугался я не на шутку.

Но еще страшнее мне стало, когда папа пришел. Уж очень взгляд у него был оценивающий и настораживающий. Этот взгляд я на всю жизнь запомнил. Чувствую: примеривается он. И не убежишь.

Глазом моргнуть не успел, как схватил меня папаша в охапку, между ног зажал и машинкой больнючей стал мне волосы брить.

Вот гад. А я орал. Так орал, что аж на фабрике резиновые изделия полопались, честное слово.

Но не сдался папаша-богатырь – обрил меня налысо, чисто Колобка. И не стало в моей жизни кошек и собачек, это уж Бабаня постаралась. Она мазала меня йодом и зеленкой в таком количестве, в каком папа покупал гондоны для экспедиции. Что сделало меня глубоко несчастным и здоровым. Впрочем, ненадолго.

Из воспоминаний отца о научном подходе к гондонам: «Эти изделия были незаменимы для взрывных работ в воде.

В Баковке я приобрел солидных размеров картонную коробку, по каждой стороне которой шла крупная надпись: „Презервативы 1000 штук“. И потом вечерами, у костра, мы с шутками-прибаутками натягивали презервативы на бикфордов шнур (которому по закону полагалось гореть в воде и без защиты). Кончик надо было обрезать и закатывать один гондон на другой, добиваясь герметичности».

Слепой мальчик

Читать я начал поздно. Почти в шесть лет.

Нет, буквы-то знал давно, и читать умел. Но сначала ленился, а потом ослеп. Болел-болел и бац! – ничего не вижу. Ну, почти ничего. Признаться в этом мне было стыдно. И я никому не говорил.

Но однажды к маме пришел дядя и нарисовал мне машинку с солдатиками. Очень красиво. Так мама сказала. Я взял карандаши и, забыв осторожность, тоже нарисовал машинку с солдатиками. Такую же. Мама вздохнула: «Каля-маля». И я признался.

Тут такое началось.