Незастёгнутое время

Рита была с матерью – все такой же неунывающе-бодрой Ариной Петровной, которую он помнил со дня рождения, и невозможно было поговорить по-человечески.

«Сирота Казанская» – грустно улыбнулась она ему, указывая взглядом на здание вокзала. Он занёс сумки в вагон и обещал писать…

…Она писала фиолетовой ручкой, паста впиталась в бумагу с двух сторон, а от того, что протаскал письмо целый день в мокрой джинсовке, буквы слегка расплылись и чем-то напоминали покрасневшие солёные губы и обведённые красным ободком розоватые глаза под слипшимися треугольчатыми ресницами.

И так увиделась вдруг она – согнувшаяся за столом, со свечками, дрожащими от неровного дыхания… Рита всегда садилась на кончик стула и писала второпях. Будто её сейчас сгонят… Так же и там сейчас – пишет и закрывает написанное рукой…

Писала, что вернулась в прошлое – прошлое без него и до него, что свет уже выключен, что в комнате её тарахтит под ухом холодильник, что в тумане из окна видна половина телевышки на горе.

И сквозь это всё – тоска, печаль, любовь – как водяные знаки.

Надо отвечать ей спокойно, надо всё пропитать своим спокойствием, чтобы ей там было легче. Что тётя Аля выздоравливает, родители по очереди берут отпуск в июле и августе, чтобы отпустить его…

Письмо, неотправленное, так и лежало в куртке, а он уже ехал в деревню, в Рязанскую область, подальше от пустеющей летней столицы, надеясь на купанье в Дону, сенокос, тишину…

Теперь она уезжает в санаторий, и нельзя будет ей ответить, письма будут приходить в Москву, потому что в деревне он не успеет их получить… Его Рязань остаётся ему, как наказание одиночеством…

Надо ей рассказать – вот этот изгиб реки, нависшие кусты, репейные заросли, забеленные жирными гусями, переваливающимися по чёрно-зелёной чавкающей жиже.

А впрочем, зачем? Читая в книге описание пейзажа или дома, он всегда представлял своё – двор, переход через дорогу, светофор, урна, стены больницы… Лучше приехать с ней сюда и показать…

Игорь пытался звонить, но никто не брал трубку.

Забросил было дневник, питаясь одними письмами, но вскоре наверстал – каждый день, хрупкий и непрочный сам по себе, как след на песке, каким-то чудом сохранялся в памяти, как огромные рисунки в пустыне Наска.

В заброшенной церкви, давно знакомой и изученной до мельчайших трещин, вдруг поразила свежесть кирпичной кладки.