Записки пилигрима

Но был еще один начальник станции, с которым мы сработались и жили душа в душу, приехал он в роту осенью, с первого взгляда было понятно, что человек это веселый и безобидный, простой брянский парень с румянцем на щеках. Мы общались легко, по-дружески, Юра Фролов, так его звали, никогда не руководствовался субординацией, этим вызывая к себе уважение. У Юры было увлечение, он делал чучела птиц и наши обормоты в роте прозвали его чучелистом. Он не обижался и говорил: «Темнота! Не чучелист, а таксидермист.» Но это слово, видимо, было тяжелее запомнить, поэтому приклеилось первое.

Еще Юра был абсолютно нерасчетлив, плохо следил за языком и как-то после киносеанса что-то опрометчиво ляпнул в присутствии нашего ротного. Шмайлов сказал что-то вроде: «Смотри, Фролов, накажу!» Юрку же, видимо, снова кто-то дернул за язык и он ответил со смехом: «А мне, товарищ старший лейтенант, все равно, страдать, иль наслаждаться!» Он рассчитывал на чувство юмора, которым наш ротный, без сомнения, обладал, но, видимо, у Шмайлова был тяжелый день.

Юра понял свою ошибку, когда назавтра попал в наряд, потом снова и снова. После недели нарядов он валился с ног и горько жалел, что вовремя не заткнулся.

Когда ротного не было, Фролов вбегал на радиостанцию и падал, как был, в одежде, на полушубок под батарею у окна и засыпал. Мы ставили человека на входе, чтобы Шмайлов не застал Юрку врасплох, и я будил своего сержанта, как только ротный подходил к воротам.

Владимир Николаевич Шмайлов, не отпускал Юрку из наряда больше недели, пока тот не убедился воочию, что разница между страданием и наслаждением все же есть.

Юра, конечно, безмерно обрадовался, дал понять начальству, что осознал ошибки и приготовился к прежней, спокойной жизни, но это был еще не конец истории.

Мы часто бегали по тревоге, невзирая на погоду, при этом, по распорядку действий, начальник радиостанции остается в здании роты и принимает сообщения от радиста, который бежит дистанцию вместе со всеми.

Выбегали мы обычно по полной боевой, и я, кроме всей амуниции, тащил на спине еще и 105-ю станцию весом в 16 кг.

Мне было не привыкать, я к тому времени уже не курил и бежал многокилометровые марши в первых рядах. Но в одну, не совсем прекрасную ночь, когда мы, схватив автоматы, стояли на плацу, Шмайлов подошел ко мне и сказал, чтобы я поменялся с Фроловым местами. Когда я зашел на станцию и сказал об этом Юрке, он побелел, он уже забыл, как бегать по тревоге.