Солнце, что следует за Луной. Наттеньеры

Одета она была как обычно: черное глухое платье, и вязанная серая шаль. Седые волосы были гладко зачесаны и повязаны черным платком, в руках она держала деревянный резной посох-трость. С этой тростью была знакома вся прислуга от мала до велика. С одной стороны она выполняла добрую службу – помогала экономке при ходьбе, а с другой – было орудием наказания провинившихся. И едва завидев ее, спина Елены отозвалась глухой болью.

Первой вошедшую девушку заметила Гулла, высокая, сухая, с желтоватым болезненным лицом, в таком же черном платье, что и экономка.

Она наклонила голову к уху своей патронши и что-то шепнула, видимо, сообщая о приходе смутьянки.

Экономка медленно повернулась и посмотрела на Елену. О, что это был за взгляд! Ледяной и жесткий. Варди шел позади Елены, всю дорогу до дома он убеждал ее, что обязательно вступится и попросит, чтобы хотя бы часть ударов пришлась на него.

– Я ведь крепкий, мне хоть десять ударов, хоть пятьдесят! Полежал немного и дальше побежал, – весело говорил юноша.

«Милый, милый, Варди, – думала про себя Елена.

 – Не палки и удары главное оружие старой экономки. Далеко не удары».

И теперь, когда холодные черные глаза остановились на ней, она почувствовала, как все внутри сжимается, а шаги верного друга Варди за спиной становятся все менее уверенными.

– Привести сюда! – глухо скомандовала экономка.

В ту же секунду чьи-то руки подхватили Елену и бросили на колени.

– Ты всегда была ленивой девкой, – проговорила старуха, – но сегодня ты превзошла саму себя.

Коровник весь в грязи, сама гуляешь непонятно где. Совсем страх потеряла?!

– Ее надо было еще сильнее наказывать, дабы дурь выбить, – заметила Гулла, злорадно ухмыляясь.

Елена подняла глаза и посмотрела на толпу, собравшуюся вокруг конюшни. Мужчины, женщины, юноши, девушки – все они побросали свою работу и пришли посмотреть на ее унижение. Кто-то переговаривался, кто-то смотрел с сожалением и даже испугом, но в большинстве своем лица выражали лишь праздное любопытство и равнодушие, так как происходившее было привычным каждодневным ритуалом, в котором менялись лишь жертвы, а палачи оставались прежними.

– Двадцать ударов! Снять платье! – прогремел приговор.

– Постойте! Постойте! – раздалось вдруг. Это старик Берси продирался сквозь толпу, кряхтя и охая.

– Это я ей сказал выгулять Смуглого! Это моя вина! Моя!

Платье уже было стянуто до пояса, открывая толпе нижнюю сорочку. Елена стыдливо прикрывала руками оголившиеся плечи и грудь.