Московские истории

Я был практически богом! Совочком-черепашкой я копал в песке колодцы, в которые просачивалась вода, и представлял, что это огромные карьеры, на краях которых столпились тысячи крохотных строителей, готовых по приказу своего повелителя приступить к созданию самого великого в мире замка, неприступной крепости, слава о которой останется в веках.

Зачерпнув ладошкой мокрый песок из колодца, я начинал отливку фундамента замка, выпуская водно-песчаную пульпу из неплотно сжатого кулака. Это было не очень интересно, но важно – от того, насколько ровно будет сделан фундамент, зависела высота будущего замка.

В процессе я разговаривал с невидимыми строителями, подбадривая их словами из телепередач и мультфильмов: «Давайте, парни, давайте! Солнце высоко, а беда близко! Скоро коварный враг вступит на наши земли, а у нас еще нет стен, чтобы защитить наших детей!» Ну и так далее.

После фундамента наступало время башен. Основу для них я делал из сырого песка, набрав его в ведро, а затем полужидким песком доводил до совершенства, создавая зубцы, кровли, шпили, башенки и всевозможные архитектурные излишества.

В центре замка я возводил донжон. Это была кульминация строительства, вершина моего фортификационного искусства. Чтобы донжон получился как можно выше, я использовал для каркаса обломок черенка от сачка и пластиковую ракетку для игры в сквош, у которой потерялась пара. Над донжоном я трудился иногда около часа, постепенно делая его выше, толще, величественнее.

Когда основа башни достигала моего плеча, я делал шпиль и приступал к украшательству. В итоге получалось нечто, одновременно напоминающее замок Золушки и крепость Людовика Второго Баварского Нойшванштайн.

Весь пляж – мне так казалось! – приходил смотреть на мое творение. Взрослые восторгались, дети завидовали. Солнце бешено сияло в небесах. Мои родители сдержанно гордились в сторонке. Какой-нибудь толстый немецкий мальчик норовил «как бы нечаянно» попасть в замок мячом.

Его родители порицали хулигана, а я прикрывал замок всем телом, готовый в тот момент погибнуть за него.

Это был мой триумф, и лучи славы согревали меня куда сильнее, чем лучи солнца.

А потом, под вечер, происходило то, чему я не мог дать объяснения: море, ласковое и теплое, то самое море, что плескалось в десяти, двадцати, а иногда и пятидесяти шагах от замка, вдруг начинало двигаться ко мне, словно неисчислимые вражеские полчища.