Век годами не измерить (сборник)

Усатый наводчик Иван Горбенко и установщик цели Павел Листков готовятся к выстрелу.

– Пли!

Видно, как в море ныряет одна торпеда, другая, третья… В море зловеще тихо, мина невредимо купается в волнах. Наконец после очередного, пятого выстрела раздается взрыв, и над водой вскипает черное, но уже безопасное облако дыма. Оно постепенно оседает, и вместе с ним оседает напряжение на постах.

– Отбой боевой тревоги!

Яков Лемперт встречает Горбенко объятиями:

– Всё, братишка, в твою честь тоже отпускаю усы.

– Ну, теперь Гитлеру полный капут, – замечает Чаговец. – Его усики против наших – один сорняк!

Пока лодка ложится на обратный курс, по отсекам разносится:

– Бачковым – на камбуз! Команде обедать!

– Вот это жизнь! – радостно констатирует Виктор Бурлаченко и, прихватив бачок, отправляется на камбуз. Вскоре он возвращается, но не один – вместе с ним, держа в обеих руках литровую банку компота, шествует щуплый кок Демьян Капинос:

– Горбенко, Листков! От лица службы… и от моего лица…можно сказать, объявляю благодарность!

В кубрике раздается дружное «ура!».

– Визьмэш в руки – маеш вэщь!

Кубрик радостно хохочет. Горбенко щедро делится с товарищами «наградным» компотом, но первому наливает Васе Глушенко:

– Вот кому спасибо надо сказать. Проглядел бы он мину – глотать нам всем забортную воду.

А Вашкевич, чокаясь компотом с Нищенко, покровительственно обнимает его:

– Теперь понял, в чем наше самое грозное оружие?

– Да ладно тебе… – отмахивается тот.

Вечером на плавбазе тихо. Огней вокруг почти не видно: хоть и далеко война, но, кажется, сам воздух напоен тревогой. Краснофлотцы собрались на палубе на перекур. Николай Фадеев – с неразлучной гитарой. И после тихих переборов сама собой начинается песня из недавно увиденного кинофильма – ее заводят тенор Петра Грудина и бас Сергея Чаговца.

Ты ждешь, Лизавета, от друга привета

И не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне.

Одержим победу – к тебе я приеду

На горячем боевом коне…

Приеду весною, ворота открою.

Ты со мной, я с тобою неразлучны вовек.

В тоске и тревоге не стой на пороге —

Я вернусь, когда растает снег…

В какой-то момент Стребыкин не выдерживает, прерывает тягучий мотив:

– Да что там «в тоске и тревоге»! Давайте другую!

И заводит хорошо знакомую, которую тут же подхватывают все:

Мы все добудем, поймем и откроем:

Холодный полюс и свод голубой.