Рукопись, написанная кровью

Она злилась, когда я убиралась у нее, особенно когда касалась каких-то бумаг на столе, хотя бумаги-то были самые обычные – клочки с номерами телефонов, журналы, книги, ерунда, одним словом…

Юля сделала знак Аперманис не покидать своего места и пошла вслед за Александрой Ивановной в комнату ее дочери. И была поражена внешним контрастом между тем, как выглядела гостиная и спальня дочери. Если вся квартира сверкала чистотой и чувствовалось, что хозяйка следит за тем, чтобы нигде не было ни пылинки ни соринки; если за прозрачными стеклами серванта высилась гора дорогостоящей посуды, а полки радовали глаз золочеными корешками дорогих книг – то в комнате Марины все было иначе.

Самое главное, что не могло не броситься в глаза, это был временный характер притулившихся в совершенно неподходящих для этого местах вещей. Свернутые ковры явно европейской работы (немецкой или итальянской, с элементами абстракции и смелых цветовых комбинаций) лежали посреди комнаты и мешали проходу; письменный стол ломился от коробок с бытовой техникой, огромная кровать, застеленная желточного цвета толстым шерстяным пледом, была завалена яркими пухлыми подушками, которые так и манили прилечь на них и выспаться…

– А что там, в углу, – неужели краска?

– Да, это и краска, и мастика, и разные сухие смеси для ремонта, и обои, и даже паркет с кафелем…

– Ваша дочь собиралась покупать квартиру?

– Я не знаю…

– Вы сказали, что после нее остались деньги.

– Остались… доллары, – шепотом произнесла Бродягина, косясь на дверь, за которой находилась неизвестная ей Аперманис, которой она явно не доверяла.

– И где же вы их нашли?

– Они были всюду – рассованы по коробкам с духами и косметикой, в книгах, в постели…

– Откуда у нее столько денег, как вы думаете?

– От мужчин! Ведь она же нигде не работала! И если не уходила к кому-нибудь на свидание, то сидела дома, смотрела телевизор или видик, читала свои любимые журналы и ела фрукты… даже зимой… Она себе ни в чем не отказывала.

– А вы? Она угощала вас?

– Нет, мы питались с ней отдельно, но я всегда готовила на троих: на нее, себя и Петю… То есть я хотела сказать, что это она питалась отдельно от нас…

Видно было, что Александра Ивановна испытывает жгучий стыд, говоря такое о собственной дочери.