Любила вас, каждого…

Вы уж тут сами с Васяткой, – это о брате Васе, – справляйтесь, у Ванечки и комнат больше…

Замуж за Витальку, конечно, не пустили, и занять лишнюю площадь у Ванечки не вышло.

Думаю сейчас: Куда же, Жанночка, твоя меркантильная натура испарилась? Как проста и гармонична могла оказаться жизнь, но в душе Забава поселилась: «А я не хочу, не хочу по расчёту! А я по любви, по любви хочу!»

Справедливая ива

Как часто ученицы влюблялись в учителей средней советской школы? Осколки Союза Социалистических поймут.

Наши учителя сплошь были женского роду-племени. Мужчин – как в той считалочке про косого, но и до пяти дотягивали редко. Чаще так: физрук – раз, трудовик – два, фарт мимо не пролетел, энвэпэшник

– три. Вся элита. Казалось, что они родились старыми, особенно когда тебе восемь.

Впервые сердце пропало в волгоградской средней школе – в ссылке, у бабушки. Юнец-учитель, только после педа, влюбил в себя, сам того не ведая. По самые банты.

Урок вёл всего один – рисование.

Поэтому девчонки с первого по выпускной ловили внимание новичка по коридорам. Вредные красивые старшеклассницы часто обсуждали объект воздыханий. Знала точно: тётка училась в десятом. Но любовь приходит, уходит, ничего не попишешь. Эта рухнула благодаря юбке.

Да, обычный подол тёмно-коричневой девчачьей формы, в которой бегали по школьным коридорам полчищами тараканов, несмотря на страхолюдство, волшебной силой обладал.

Ах, задранные юбки школьных платьев! Непривлекательны они, но интерес мальчишек: «Что под ними?» – не унять.

Начало то восьмидесятых, класс второй. Что пацаны узреть хотели, нам не понять, но перемена жаркою была.

Поднять подол – любимое занятье. Девчонки вдоль стены стояли, держась не за неё – вцепившись в платье. Зажав его прищепкой-кулачком. Мальчики вокруг кружили роем пчёл, пытаясь заглянуть – запретно.

Красивая девчонка в каждом классе имела место быть, в нашем – Маша. Вниманием ребят не впечатлить: нам восемь. Девочка скромною была и хорошо училась, нравиться умела всем без исключенья.

Ей отдана была и справедливая душа моя – на страже юбок двух стояла я.

Вот невезенье! Прозевала толстяка. Подол Марии взлетел так высоко, прикрыв лицо… Позор! Материи кусок на место опустился, слёзы градом вмиг прекрасный исказили лик. И вот уж толстый Владик драпал – от меня. За ним летела фурией, ведь в гневе, знал он, я страшна! В руках – кнут ивы, сделала сама.

Так быстро не удалялся Владик никогда.