Эпоха молчания

За все поворотные события в земной истории несут ответственность пять, ну семь или десять человек, которые, запершись за толстыми дверьми какого-то абстрактного кабинета, определяют будущее всех нас. У нового правительства были силы и возможности все это провернуть, хотели мы того или нет. Это все, что нужно знать о сопротивлении.

Во всей этой истории удивляет лишь безрассудство протестующих. На что они рассчитывали, зная, что само их присутствие на любом подобном выступлении означало, что впереди их ждет тюрьма, пытки и, в итоге, зашитый навсегда рот? Очевидно, глупость и ложная надежда вели их туда.

Хотя, если смотреть с другой стороны на эти трепыхания, с той стороны, которая вошла в школьные учебники, именно эти люди определили курс режима и стали первыми представителями касты молчунов. Потому что тогда задерживали по несколько сотен за раз. Иглы в руках швей (кто бы мог подумать, что эта профессия вдруг станет так популярна?) не останавливаясь зашивали неугодные рты в течение нескольких лет. И по итогу мир пришел к балансу: половина людей замолчала, а другие были уже не против того, как сложилась их судьба.

Просто понимаете, на мгновение всем вдруг показалось, что даже ограничение речевого режима лучше, чем постоянная война. Будто бы пусть будет так, хуже ведь уже просто некуда. Но шли дни, месяцы, и в конце концов оказалось, что каждый человек теперь должен жить в постоянном страхе – за себя, за близких, за всех… А это ведь самое ужасное, когда весь твой мир состоит из страха. Поэтому, вероятно, стоило бы бороться.

Но было уже слишком поздно: к тому времени страх стал гигантским и накрыл всю территорию государства целиком. Поэтому жители просто смирились. Да, это было неправильно. Но поставьте себя на их место и поймете: они просто хотели выжить. И у них получилось.

Палата маленького Лео

Роза открыла глаза и посмотрела на пустой кювез, где должен был лежать ее новорожденный сын. Крошечный, тихий, сморщенный, прекрасный. Ровно такой, каким полагается быть любому младенцу.

Роды пошли хорошо. Она готовила себя к ним все девять месяцев. Пока Ной не видел, втыкала иголки под ногти пальцев левой ноги, прижигала бедра раскаленным на печке ножом, резала тело соленой бритвой. Она привыкала к невыносимой боли уже тогда, чтобы, когда придет время, не издать ни единого звука. Вообще, это, конечно, не имело никакого значения. Бонусов в роддоме за это не давали, слов тоже. Казалось бы, в ее действиях не было никакого смысла.