Грехи отцов

Тот, впрочем, не возражал и на безнравие не сетовал – стоял, помалкивал, а получив приказание, соскочил с лошади и отправился вслед за князем.

На козлах, похожий на большого сердитого ежа, возмущённо пыхтел Демьян, категорически не одобрявший хозяйского легкомыслия.

***

Прошло добрых полчаса, прежде чем Филипп и двое слуг, тащивших на руках раненого, появились возле кареты.

Молодого человека устроили на сиденье экипажа, подложив под голову сложенный плащ. Девицы, все три, разместились напротив.

Филиппу пришлось тоже остаться в карете, чтобы при тряске раненый не свалился. Он присел на край скамьи, придерживая неподвижное тело.

Проведённый военный совет при участии Данилы показал, что мыза Торосово, куда ехали юные дамы, находилась в девяти верстах от отцовского имения и по крайней мере половину оставшегося расстояния им было по пути.

Демьян встал насмерть, заявив, что повезёт князя и его спутника только после того, как доставит домой барышень, и никакие уговоры, посулы и призывы к милосердию не смогли поколебать его упорства.

Воспоследовали препирательства, но сердитый Демьян одержал победу. Как ни гневалась барышня, как ни сверкала на мужика глазами, тот твердил, набычившись:

– Я вам, сударушка, не извозчик какой! Мне за вами дозирать само?й барыней велено! Вот до дому вас доставлю, так там хоть на звезду Плутоний. А дозде с места не стронусь!

Одержав, таким образом, викторию, Демьян независимо шлёпнул вожжами, и карета неспешно тронулась.

На некоторое время воцарилось настороженное молчание, молодые люди украдкой изучали друг друга.

Боясь показаться бесцеремонным, Филипп рассматривал барышень очень осторожно. Не было сомнений, что они сёстры, и, скорее всего, близнецы. Филипп сам не знал, откуда взялась такая уверенность – внешне девушки были не слишком похожи друг на друга.

Первая казалась серьёзной и строгой, даже немного чопорной. Вся будто накрахмаленная, волосы тщательно убраны под чепец, красиво очерченные губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены.

Осанке позавидует и королева. В полумраке кареты глаза казались почти чёрными.

Вторая лучилась улыбкой. Когда не улыбались губы, улыбка пряталась в её глазах, и даже в наклоне головы было что-то лукавое, милое. Нежное. Из-под тёмного строгого чепца, что обезобразил бы любое другое, менее прелестное лицо, выбился золотисто-медовый локон. Она поправляла его трогательным нетерпеливым движением.