Грехи отцов

Fortuna) – древнеримская богиня удачи и непредсказуемости судьбы]!

Первое время, правда, с танцами было не очень. Танцмейстер академии, месье Ланде, кричал на него, топая ногами: «Вы не на плацу, сударь! Что вы будто лом проглотили!» Но со временем Карл преуспел и в танцах, а если порою и путал фигуры, то за гренадерский рост, голубые глаза и белозубую улыбку ему многое прощалось.

Но вот чего он никак не мог понять, как это на балы, даже чаще, нежели его самого, брали мраморного истукана Ладыженского?

На том настоял опять же Ланде.

При виде этого вечно хмурого недомерка танцмейстер восторженно закатывал глаза и лопотал на своём лягушачьем наречии: «Ах, ах! Какая пластика! Какое чувство танца!»

Чего там чувствовать-то? Знай ноги переставляй да улыбайся даме!

Помимо воли Карл ревниво следил за сотоварищем, легко и, словно бы, с некоторой ленивой утомлённостью, двигавшимся в строю танцующих пар. Партнёрша у того была страшна, как участь нераскаянного грешника – узкое личико, глаза посажены так глубоко, что даже цвета не разобрать, и вся рябая от оспы.

Видимо, почувствовав на себе взгляд, Ладыженский уставился на Карла.

Как же он высокомерен, этот сноб! От взгляда на это неподвижное, как у изваяния, лицо с немигающими заледенелыми глазами у Карла начинала ныть вся челюсть, хоть к зуболому беги.

И было бы с чего нос драть… Не князь, не граф, так, дворянчик захудалый. Всех козырей, лишь отец – полтавский инвалид, что с государем в одной палатке ночевал. Говорят, жизнь ему как-то спас, да, верно, врут – уж за такую-то услугу Пётр, небось, расщедрился бы на что-нибудь поавантажнее, чем негодящий домишка на Луговой улице.

Глаза Карла с мрачной неприязнью следили за однокурсником. Ну что в этом выскочке такого, чего нет в нём самом? Что позволяет держаться так непринуждённо и уверенно в любой ситуации? Ведь скучный до зубовного скрежета. В карты не играет, в кутежах не участвует, на шутку и то не улыбнётся никогда, только смотрит холодно, будто аршин прикладывает.

Друзей за семь лет не нажил… Хотя в академии его уважают, этого не отнять.

– Юнкер Шульц, довольно считать мух! – Резкий голос фон Радена вывел Карла из раздумий.

Он оглянулся вокруг, приметил не охваченную вниманием кавалеров толстуху в розовом платье и двинулся в её сторону.

***

Ещё месяц назад ничего скучнее и неприятнее бальной повинности для Алексея не было. И время, проведённое на куртагах и балах, он почитал бесславно погибшим.