Произвол

Интересно, по своей ли воле она с Юровским? Не подтолкнул ли он ее к сожительству, как поступают другие лагерщики?

А уж домыслам я, разумеется, не верила. Придумают черт знает что! Одна утверждает, что Юровский родился в семье видного революционера и приходится родным сыном небезызвестному цареубийце[16 - Речь идет о Якове Юровском – революционере, руководителе расстрела последнего российского императора Николая II и его семьи.], вторая – будто бы он и не инженер вовсе, а профессиональный чекист. Чушь!

– Что вы здесь делаете одна? – прозвучал за спиной низкий голос.

 – Распугали всех воздыхателей?

Сжимая в руках тканевую маску, под которой вспрело лицо, я стояла неподалеку от трапов и отдыхала. Я выпросила у бригадирши пару минут, чтобы переждать головокружение. Из-за таких вот редких приступов она нарекла меня «барынькой», и, собственно, нарекла справедливо. Стыдно было перед бригадой за свою немощность, но что ж теперь, подыхать ради проклятой выработки?

– Похоже на то. – Я повернулась к нему.

 – По крайней мере Вася обходит меня стороной.

– Мудрое решение с его стороны, – заметил он.

На обычно хмуром лице расплылась теплая полуулыбка. Очень похожая на ту, прежнюю.

– Доброе утро, Нина Борисовна.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – отчеканила я по привычке, и тот сразу посмурнел.

Мы замолчали. Взгляд полковника аккуратно проскользил по мне, и меня снова понесло не в том направлении. «Может ли он вспомнить длину и изгибы ног под мужскими штанами, что велики мне на несколько размеров? А цвет волос под шапкой? О чем он думает? О том, как я подурнела? Как постарела?» Обида ужалила меня, и я немедля вытолкала саму себя из водоворота вопросов.

– Васька заслужил, – добавила я глухо. – Был бы деликатнее, нога осталась бы цела.

– Это верно, – согласился он. – Ссориться с вами опасно. Гриненко пришлось два дня в санчасти пролежать, так лихо вы его стукнули. Захромал ваш кавалер.

– Значит, в будущем не будет руки распускать.

Как непривычно видеть его при золотых, с васильковыми кантами и тремя звездами, погонах! Легкие светлые брюки, клетчатые рубашки и мягкие футболки, которые он носил прежде, исчезли.

Вместо них – длинная, по середину икр, строгая серая шинель с двумя вертикальными рядами белых пуговиц, высокие черные сапоги и утепленная фуражка. От него слабо веяло одеколоном и чем-то еще, чем-то приятным, домашним, таким недоступным. В убогой зэковской робе я почти физически ощущала дистанцию между нами.