Бедабеда

Нинка так и сказала как-то Насте, что, мол, если бы мои парни такое повесили и разговаривали в подобном тоне, то свернула бы трубочкой и так далее…

* * *

Ночью, после провального приема, Людмила Никандровна так и не смогла уснуть. Боролась с бессонницей чтением, пила капли, таблетки. Хотела даже позвонить Нинке, но отложила до утра. Она все размышляла об Анне, которая, наверное, нуждалась в помощи, а Людмила Никандровна не смогла понять проблему. Даже не попыталась, откровенно говоря. И не то что не помогла, а может, и навредила.

Пустилась в воспоминания. А Анна слушала наверняка из вежливости. Доктор Морозова себя прекрасно знала – прокручивала в голове всю встречу и пыталась вспомнить момент, когда все пошло не так, как обычно. Ей не нужны были записи, она помнила каждую минуту. Потом она еще раз мысленно проанализировала поведение Анны в бесплодных попытках хотя бы нащупать проблему. И самое ужасное – блокнот, в котором Людмила Никандровна делала записи, по старинке, от руки, оказался чист, хотя она всегда оставляла пометки, чтобы еще раз все обдумать.

Утром первым делом Людмила Никандровна все же набрала номер подруги.

– Нин, привет, прости, я на минутку. По поводу пациентки, которую ты мне прислала. Анны…

– Давай потом, перезвоню, процедура, – ответила Нинка и нажала отбой.

Людмила Никандровна удивилась – когда у Нинки шла процедура, на звонки отвечала администратор. Нинка даже в кабинет телефон не брала. Но через два часа, когда Людмила Никандровна перезвонила, ответила уже администратор и сказала, что Нина Михайловна на процедуре.

То есть получалось, что Нинка с ней не захотела разговаривать. Но куда большее удивление вызвало не странное поведение подруги, а появление на приеме Анны.

– Вы? – Людмила Никандровна чуть со стула не упала.

– Я тоже рада вас видеть. – Анна улыбалась так мягко, приветливо, что Людмила Никандровна невольно улыбнулась в ответ. Есть люди с такой мимикой… Заразительные. Марьяша так хохотала, что заражала смехом всех вокруг.

Девочка смеялась вроде как басом, раскатисто. И все, глядя на нее, тоже покатывались со смеху.

– Марьяша, умоляю, только не смейся, – просила иногда бабушка, и внучка начинала хохотать специально. Людмила Никандровна тоже смеялась до колик в животе. А если Марьяша начинала хохотать на уроке в подготовишках, то урок можно было считать сорванным – педагоги не могли успокоить детей, потому что сами покатывались со смеху.

Так и Анна – ей хотелось улыбнуться в ответ.