Снегири. Мир, которого больше нет

Те недоуменно смотрят в наши окна: дескать, за что? А мы ж уже не можем доказать, что это вовсе не мы. Что мы тут винишко пьём, стихи читаем, с галлюцинациями общаемся. Ведь никого ж не трогаем, а только вихрь суровой женской энергии, накрывая своей плотной воронкой нашу маленькую кухню и защищая её от всех невзгод и бед, неаккуратно цепляет и тех, кто под окном. Мы – ни при чём. Поэтому стыдливо закрываем шторку и ржём. Какой позор!

Потом берёмся за музыку. Много спорим, каждая включает свою любимую песню, доказывает, что именно её вариант, а не другой, хороший.

Мы ссоримся, договариваемся слушать по одному куплету и вдруг плюём на все условности и под какую-то попсовую пошлятину все вместе лихо пляшем:

– Девочка, танцу-у-у-уй,

Всё пройдет так скоро.

Разгоняй тоску —

Он того не стоит…

А где-то там, то ли на Луне, то ли не Венере – но точно где-то на другой планете – на женской стороне, свысока смотрят на нас баба Надя и баба Мотя, баба Шура по папиной линии и баба Катя из Белоруссии, баба Люба, торговавшая спиртом, и баба Таня, зарезанная соседом, баба Марфа, которую бил муж, и баба Вера, которую всё не мог укараулить.

И ещё много, много женщин нашего рода. Звёздочками светят. А ещё непременно пританцовывают. И поют:

– Девочка, танцу-у-у-у-уй…

4. Про мир

Однажды мы с изголодавшимся по ватным сибирским снегам дядей Серёжей по маминой линии с жаркой Кубани рванули на лыжах по местной роще. На полных правах хозяйки тайги я порхала коньковым ходом где-то впереди.

Он методом тихой сапы пёр, как мог. Нудно, монотонно, в едином темпе. И когда я откровенно устала выпендриваться. И когда в кровь сбила пятки не по размеру подобранными в прокате ботинками. Он не сбавил темпа. Тупая армейская машина…

Поздним вечером, когда я, подклеивая на пятки бактерицидный пластырь, мимоходом менялась взаимными проклятиями с самым любимым на свете отцом-гением-алкоголиком, Серёжа многозначительно случайно подбросил мне тоненькую брошюрку.

Дескать, образумься, племяха, мир – это добро. А на обложке – совершенно глупое африканское лицо в какой-то несуразной шевелюре – громадный чёрный одуванчик. Это дядин бог.

Отправляя мужа в гости в Сибирь, моя родная тётя наистрожайше наказала не вливать в уши нормальным людям свою сектантскую хрень. Она – коренная омичка из крепкой, со своими ровными правилами семьи – никак не могла принять, что под полтинник лет возможно слепо так во что-то вдруг поверить.