Поднятая целина

Не поверю, чтобы ты – такой хозяйственный мужик – не знал!

Яков Лукич заплакал, сморкаясь, бормотал все одно и то же:

– Чистоту хотел соблюсть… Чтоб навозу не было… Не знал, недодумал, что оно так выйдет…

– Ступай, сдай дела Ушакову. Будем тебя судить.

– Товарищ Давыдов!..

– Выйди, говорят тебе!

После ухода Якова Лукича Давыдов уже спокойнее продумал случившееся. Заподозрить Якова Лукича во вредительстве – теперь уже казалось ему – было нелепо. Островнов ведь не был кулаком. И если его кое-кто иногда и называл так, то это было вызвано просто мотивами личной неприязни.

Однажды, вскоре после того, как Островнов был выдвинут завхозом, Любишкин как-то вскользь бросил фразу: «Островнов сам – бывший кулак!» Давыдов тогда же проверил и установил, что Яков Лукич много лет тому назад действительно жил зажиточно, но потом неурожай разорил его, сделал середняком. Подумал-подумал Давыдов и пришел к выводу, что Яков Лукич не виновен в несчастном случае с быками, что присыпать воловню песком он заставил, движимый желанием установить чистоту и отчасти, может быть, своим постоянным стремлением к новшествам. «Если б он был вредителем, то не работал бы так ударно, и потом ведь пара его быков тоже пострадала от этого, – думал Давыдов. – Нет, Островнов – преданный нам колхозник, и случай с песком – просто печальная ошибка, факт!» Он вспомнил, как Яков Лукич заботливо и смекалисто устраивал теплые базы, как берег сено, как однажды, когда заболели три колхозные лошади, он с вечера до утра пробыл на конюшне и собственноручно ставил лошадям клизмы, вливал им внутрь конопляное масло, чтобы прошли колики; а потом первый предложил выбросить из колхоза виновника болезни лошадей – конюха первой бригады Куженкова, который, как оказалось, в течение недели кормил лошадей одной житной соломой. По наблюдению Давыдова, о лошадях Яков Лукич заботился, пожалуй, больше, чем кто-либо. Припомнив все это, Давыдов почувствовал себя пристыженным, виноватым перед завхозом за свою вспышку неоправданного гнева. Ему было неловко, что он так грубо накричал на хорошего колхозника, уважаемого согражданами члена правления колхоза, и даже заподозрил его – виновного в одной неосмотрительности – во вредительстве. «Какая чушь!» – Давыдов взъерошил волосы, смущенно крякнул, вышел из комнаты.

Яков Лукич говорил со счетоводом, держа в руке связку ключей, губы его обиженно дрожали…

– Ты вот что, Островнов… Ты дела не сдавай, продолжай работать, факт.