Возвращение в Брайдсхед. Незабвенная

Новый командир батальона тогда только с неделю как у нас появился, и мы еще не знали, что он собой представляет. В тот вечер он успел поставить офицерам по рюмке-другой джина и сам был слегка на взводе, когда взгляд его упал на Хупера.

– Вон тот молодой офицер – это ваш, Райдер? – обратился он ко мне. – Ему надо постричься.

– Да, сэр, – ответил я. Он был прав. – Я прослежу, чтобы это было сделано.

Полковник выпил еще и, не в силах отвести от Хупера глаз, стал бормотать вполголоса, но вполне отчетливо:

– Бог мой, ну и офицеров теперь присылают!

Образ Хупера, по-видимому, преследовал его весь вечер.

После ужина он вдруг громко произнес, ни к кому не обращаясь:

– В моем прежнем батальоне, если бы молодой офицер позволил себе появиться в таком виде, остальные младшие офицеры обкорнали бы его сами, будьте уверены.

Никто не выказал интереса к такому развлечению, и подобная неотзывчивость воспламенила командира батальона.

– Вы! – рявкнул он, обращаясь к одному нашему товарищу из первой роты.

 – Подите принесите ножницы и обстригите этого офицера.

– Это приказ, сэр?

– Это желание вашего командира, и какой вам еще приказ нужен, я не знаю.

– Очень хорошо, сэр.

Среди всеобщего хмурого смущения Хупера усадили в кресло и два-три раза щелкнули ножницами у него на затылке. Я вышел из буфетной до начала экзекуции и позднее извинился перед Хупером за оказанный ему прием.

– Не думайте, пожалуйста, что у нас в батальоне такие развлечения в порядке вещей, – заверил я его.

– Да я не обиделся, – ответил Хупер. – Разве я шуток не понимаю?

У Хупера не было иллюзий касательно армии – вернее, не было на этот счет отдельных ошибочных понятий, выделяющихся из общего тумана, сквозь который он воспринимал вселенную. Он попал в армию против воли, по принуждению, употребив все свои тщедушные усилия на то, чтобы получить отсрочку. Для него армия была неизбежным злом – «как корь», по его собственному выражению.

Хупер не был романтиком. Он не скакал мальчиком с конницей принца Руперта и не сидел у лагерных костров на берегу Ксанфа; в том возрасте, когда глаза мои оставались сухи ко всему, кроме поэзии, – во время краткой стоической предзимней интерлюдии, которую вводят наши школы, отделяя легкие детские слезы от мужских, – Хупер много плакал, но не над речью Генриха в День святого Криспина и не над Фермопильской эпитафией.