Оттепель. События. Март 1953–август 1968 года

 Инбер – заведующей отделом поэзии в этом журнале) и вульгарного социологизма (Суров, Панферов). Разумеется, заушательство «новое» Померанцеву, поборнику искренности, вполне ненужной для таких защитников соцреализма, как Ермилов. В самом деле, сколь опасно поучать писателей необходимости искренности, когда от них нужна прежде всего идейность! А идейность на практике – это политиканство, умение чуять, куда ветер дует. Уважение к искренности может только нюх, чутье товарищей писателей попортить (Отечественная история.

1999. № 6. С. 123–124).

В галерее на Кузнецком Мосту открытие единственной прижизненной выставки Степана Эрьзи после его возвращения в СССР в 1951 году.

«Одно могу сказать: очень хорошо! Приветствую Вас, Эрьзя!» – записал в книгу отзывов Сергей Коненков.

6 июня. В Москве на Советской площади (ныне Тверской), напротив Моссовета (ныне здания Мэрии Москвы) открыт скульптурный памятник «основателю города» князю Юрию Долгорукому. Авторы памятника – скульпторы С.

 М. Орлов, А. П. Антропов, Н. Л. Штамм, архитектурное оформление В. С. Андреева.

Спустя два года на это событие откликнулся Евгений Евтушенко в стихотворении «И другие»:

Я не люблю

в ее надменной ложности

фигуру Долгорукого

на лошади.

(Весь Евтушенко. С. 52)

9 июня. В «Известиях» статья Владимира Орлова «Против обывательщины», резко осуждающая «порочные» публикации, появившиеся в журнале «Театр», культивирующем «чуждые советской печати тенденции и нравы» (с.

 2).

10 июня. Полагая, что его

новая поэма «Теркин на том свете» <…> только в силу некоего предубеждения была охарактеризована тов. П. Н. Поспеловым как «пасквиль на советскую действительность», как «вещь клеветническая», Александр Твардовский обращается к членам Президиума ЦК КПСС с письмом, где говорит, что он: «<…> решительно не согласен с характеристикой ее идейно-политической сущности, данной П. Н. Поспеловым. Пафос этой работы, построенной на давно задуманном мною сюжете <…> в победительном, жизнеутверждающем осмеянии „всяческой мертвечины“, уродливостей бюрократизма, формализма, казенщины и рутины, мешающих нам, затрудняющих наше победное продвижение вперед.

Этой задачей я был одушевлен в работе над поэмой и надеюсь, что в какой-то мере мне удалось ее выполнить.

<…> Менее всего, конечно, мог я ожидать, что такой характер примет рассмотрение важных литературных вопросов в столь высокой инстанции.