Круг перемен

Хотя в господский дом странникам ходу не давали, иногда они просачивались во двор, чем гневили хозяина, который считал их побирушками и лентяями.

…В тот день Марфушка возилась на крыльце с куклами. Накануне тятя подарил ей новую «дочку», да не одну, а с целой коробкой нарядов. А там… Платья, юбки, бусы, туфельки, щётки! Были даже игрушечное зеркальце и совсем маленькая куколка – кукла для куклы. Марфуша усаживала куклу пить чай, когда вдруг откуда-то из-под руки высунулась сморщенная старушечья мордочка и глянула ей в лицо.

– Ой, милая! Да ты никак порченая? Така страшненькая! Да никто тебя с заячьей губой замуж-то не возьмёт! Никто не позарится. Бедная ты бедная! Добреду до Лавры Киевской, помолюсь, чтобы тебя поскорее Господь прибрал.

Марфушка не поняла, что непонятные старухины причитания относятся к ней. Она стянула куклу с кукольного стула, прикрыла её своим телом, чтобы старухе не вздумалось отнять её новенькое сокровище, и заревела в голос:

– Мама! Мама!

На Марфушкин истошный крик из дому выскочила простоволосая няня, прибежала мама, из окна высунулась горничная Маруся.

Няня стащила старуху с крыльца и погнала взашей короткими злыми толчками:

– Кыш, ведьма проклятая! Ишь что удумала – ребёнка пугать!

Марфе запомнилось мамино лицо, серое, как льняные холстины, что бабы сперва бучат[3 - Бучить белье – кипятить в щелоке для очистки.], а потом отбеливают на снегу по весне.

И то, как старательно мама отводила глаза в сторону на вопрос о заячьей губе.

Поздно вечером, при свете лампады, Марфушка догадалась посмотреть на себя в кукольное зеркальце, потому что единственное зеркало в доме висело очень высоко, куда Марфушка не могла дотянуться.

Кукольное зеркальце сначала отразило круглые любопытные глаза, потом нос, перекошенный на одну сторону, и затем…

Ужас, охвативший её тогда, сидит в глубине души до сих пор. «Неужели это я?» Дрожащим пальчиком Марфушка водила по глубокому шраму, который корявой стрелкой сбегал от крыльев носа и перетекал на раздутую губу.

Она вдруг вспомнила руки доктора, тихие слёзы мамы и густой бас отца, говорившего, что на всё воля Божия.

Чтобы дочурка не заскучала, отец нанял для неё самых лучших учителей, и к семнадцати годам Марфа свободно говорила по-французски, легко справлялась с математикой, любила читать и умела играть на рояле, выписанном из Санкт-Петербурга от самого поставщика Императорского двора господина Беккера.

«Собой нехороша, зато умом Бог не обидел», – уверяла Лукинична.