Круг перемен

От нянькиных утешений становилось только горше и хотелось уговорить Боженьку сделать так, чтобы она стала красивой, пусть даже и глупой. Но время шло, красоты не прибавлялось, и она привыкла смиряться, хотя по ночам порой накатывала такая тоска, что хоть в петлю лезь. Но про то Марфа никому не рассказывала.

Погода для поездки выдалась прекрасная. Оставляя позади город, экипаж покатил по лесной дороге, насквозь пронизанной золотыми нитями солнечных лучей. Янтарные стволы сосен сменяли белизна берёзовых рощ и зелёное рядно молодой травы на лугах.

По лесной тропке гуртом шли несколько баб с корзинами. Марфа подумала, что легко поменялась бы с любой из них своим богатством на то, чтоб иметь семью. Но лучше о таком и не мечтать, не рвать душу понапрасну. Она повернулась к Коломыйкину:

– Архип Иванович, купи, пожалуй, акции чугунки. Я читала в «Ведомостях», что начинают тянуть ветку до самого Нижнего Новгорода. А там ярмарка, сам понимаешь, дело верное.

– Сделаем, Марфа Афиногеновна.

 – Коломыйкин кашлянул. – А что прикажешь делать с векселями купчихи Бобовниковой? Чую, они скоро станут дешевле бумаги, на коих писаны. Надо бы предъявить к оплате, пока не поздно. У Бобовниковой лесок есть неплохой, можно попробовать поторговаться мирно. Рядом река, хорошо бы лесопилку поставить.

Марфа закуталась в кружевную мантильку со стеклярусной бахромой. По сарже простого дорожного платья скользили пятна света и тени от крон деревьев. Казалось, что от птичьего щебета колышется воздух.

– Бобовникова… – Она задумчиво потеребила стеклярус, блеснувший красными огненными искорками. – Бобовникову не трогай. Пусть векселя лежат до поры до времени.

– Но ведь прогорят деньги-то, а они на деревьях не растут, – возразил Коломыйкин.

– Пусть прогорят. Бобовникова ведь с малолетними детьми вдовой осталось. Не хочу по миру их пускать, брать грех на душу.

Коломыйкин резко дёрнул кустистой бровью:

– Воля твоя, Марфа Афиногеновна, только та самая Бобовникова о тебе злое говаривала…

– Знаю, – отозвалась Марфа, – наслышана, что я собачьей шерстью до бровей заросла и что у меня козьи копыта вместо ног.

Мне Лукинична все сплетни приносит. Пусть брехня Бобовниковой остаётся на её совести, а я свою марать не хочу.

– Язык бы отрезать твоей Лукиничне, – буркнул Коломыйкин и сурово насупился.

Марфа примирительно склонила голову:

– Ты вот что, Архип Иванович.