Ты такой светлый

Разговорить Шейлу до игры невозможно – сидит себе застенчивой пичужкой, разве что улыбнется осторожно, но на стадионе она заводится так, что в конце концов непременно оказывается в баре и бузит там: вихляет бедрами и вешается какому?нибудь мужику на шею, чем приводит Энди в отчаяние или в бешенство. Как?то она и мне на шею повесилась, нашептывая в ухо всякое такое разное.

– Вообще?то, Шейла, – ответил я, – от врача ни весточки с самого утра, и это несколько напрягает.

Потрепав меня ладонью по ляжке, она сказала: Да пошел бы он! – Выбросила вверх руку с кружкой и завопила: Востооочный Лондон!

Взгляд Энди я почувствовал на себе с другого конца зала, где он обсуждал перипетии матча с Бренданом и другими приятелями, поэтому я схватил куртку и, отодвинувшись от Шейлы, сказал, что хочу выйти и еще разок попробовать дозвониться до врача.

Весна еще не перевалила на лето, и после захода солнца стало довольно прохладно. На улицах Лондона царило оживление: в стане “Вест Хэма” праздновали победу, перед магазинaми и пабами бурлили толпы весело перекликающихся, радостно возбужденных болельщиков.

Атмосферу выходных в Британии определяет календарь игр. Должно быть, сущее мучение жить в Англии, если ты терпеть не можешь футбола, у Вибеке крыша бы съехала: гам, толкотня, монотонный хор бесконечных футбольных кричалок, гульба.

Меня такая обстановка раскрепощает. Дома, где с высоких вершин, минуя горные выработки, к нашему миниатюрному центру села, разделяя его надвое, стекает река, за пунктом приемки рыбы исчезающая во фьордe, ничего похожего не бывает; дома жизнь спокойнее, природа ближе.

Пожалуй, я бы не смог обосноваться в таком шумном и суматошном месте; не потому, что мне не нравятся шум и суматоха – наоборот, меня многое привлекает в городской круговерти, – но потому, что неспешный ритм жизни села у меня в крови.

Мои глаза двигались в такт движениям уличной толпы. Рукой я сжимал в кармане куртки мобильный телефон. Уже не было смысла слать смски или звонить, это я понимал.

Посмотрел, который час, – я все еще ношу наручные часы, должны же у человека оставаться какие?то вечные ценности, во всяком случае, пока длится моя собственная жизнь.

Часы показывали двадцать пятьдесят.

– Эй!

Пронзительный голос прорезал лондонский воздух. Я обернулся. Со стороны паба ко мне быстро шагал Энди. Лицо разрумянилось, между бровей залегла глубокая морщина – так и жди, что врежет.