Женщина в белом

– Вы не считаете, что меня надо вернуть в лечебницу, нет?

– Конечно, нет. Я рад, что вы оттуда убежали. Я рад, что помог вам.

– Да-да, конечно, вы очень помогли мне, – отвечала она как-то рассеянно. – Убежать было легко, иначе я не сумела бы этого сделать. Они никогда не сторожили меня, как сторожили других. Я была такая тихая, такая послушная, так всего боялась! Труднее всего было найти Лондон – в этом вы помогли мне. Поблагодарила ли я вас тогда? Я благодарю вас теперь, очень благодарю.

– Далеко ли больница оттуда, где вы со мной встретились? Докажите же, что считаете меня вашим другом, – скажите, где она находится?

Она упомянула о лечебнице – о частной лечебнице, находившейся неподалеку от того места, где я впервые увидел ее.

А потом, очевидно испугавшись, не употреблю ли я во зло ее ответ, взволнованно, настойчиво повторила свой прежний вопрос:

– Вы не считаете, что меня надо вернуть в лечебницу, нет?

– Повторяю: я рад, что вы убежали, – рад, что вам теперь хорошо, – отвечал я.

 – Вы сказали тогда, что в Лондоне у вас есть подруга. Вы разыскали ее?

– Да, было очень поздно, но одна девушка в доме сидела за шитьем, она помогла мне разбудить миссис Клеменс – так зовут мою подругу. Она хорошая, добрая женщина, но не такая, как миссис Фэрли. Ах, таких, как миссис Фэрли, нет!

– Миссис Клеменс – ваша старая подруга? Вы с ней уже давно знакомы?

– Да, она жила по соседству с нами когда-то, в Хемпшире. Она любила меня и заботилась обо мне, когда я была маленькая.

Много лет назад, когда она уезжала от нас, она записала в моем молитвеннике свой лондонский адрес и сказала: «Если вам когда-нибудь будет плохо, Анна, приезжайте ко мне. У меня нет мужа, который мог бы запрещать мне что-либо, нет детей, чтобы смотреть за ними, вот я и буду заботиться о вас». Добрые слова, правда? Наверно, я помню их именно оттого, что они были добрыми, эти слова. Я так мало что помню, так мало, так мало!

– Разве у вас нет отца и матери, чтобы заботиться о вас?

– Отца? Я его никогда не видела.

Я никогда не слышала, чтобы мать говорила о нем. Отец? О господи, он, наверно, давно умер.

– А ваша мать?

– Я с ней не очень-то лажу. Мы не ладим и боимся друг друга.

«Не ладим и боимся друг друга!» При этих словах во мне впервые шевельнулось подозрение, что, возможно, именно мать поместила ее в сумасшедший дом.

– Не спрашивайте меня о матери, – продолжала она. – Мне приятнее говорить о миссис Клеменс.