Суер-Выер и много чего ещё

Грубые бараны волн белели в кромешной тьме под крыльями страшного тирана, они рокотали, рокотали и – ураганный порыв потряс вдруг весь фрегат и сам остров Демонкратию. Перекрывая гром бури, капитан кричал:

– Вдвоём! Без меня!

– Уерррр! – зарычал Демон, открывая наконец страшные ночные очи. – Ыеррр!

Он захлопал очами быстро-быстро-быстро, сбивая со зрачков молочную пелену, и заквохтал вдруг, как тетерев, приглядываясь к нам и нашему фрегату: хто-хто-хто-хто-хто?

– Авр! – ахнул он, начиная соображать. – Авр Ыоргиевич! А это – Уеррр-Ыеррр!

В ужасе схватился он крыльями за лоб, потёр его – не бердит ли? – махнул ими и вранулся[15 - Такие глаголы указаны в пергаменте.

] прямо с места в поднебесье.

– Уерр-Ыеррр! – орал он, улетая. – Авр! Авр! Уеррр-Ыеррр!

Море утихло.

– Улетел, – сказал старпом. – Что будем делать, капитан? Дело в названии острова. Демона больше нет, только Кратия осталась.

– Ну и пусть себе. Пусть так и будет: ОСТРОВ КРАТИЙ. А если кто захочет изменить название, пусть тащит на скалу чего хочет.

Как выяснилось позже, сэр Суер-Выер оказался прав. Наверх на скалу всякое таскали, но всё это никак не удерживалось, скатывалось в океан, по которому «Лавр Георгиевич» и продолжал своё беспримерное плаванье.

Глава LXV

Кусок поросятины

С самого начала остров Кратий вызывал во мне неприязнь. Слишком уж он был натуральным, подлинным и довольно широкораспространённым.

И этот постыдный Демон, сидящий на скале, и Кратия, которая валялась вокруг, всё это почему-то причиняло мне жгучий стыд, подавленность, озабоченность неведомо чем.

Да и ром, который мы вправду выпили с лоцманом в минуту душевной невзгоды, забыв на секунду собственную гордость, не добавлял радости и счастья, и я в конечном счёте впал в глубочайший сплин.

– Остров проехали, – успокаивал я груду своих мыслей. – Ром тоже давно позади.

Но успокоение не приходило.

Мысли шевелились, как куча червей, насаженных на навозный крючок.

Впившись пальцами в надбровные свои дуги, я сидел в каюте, раскачиваясь на стуле, осознавал гулбину[16 - Именно так в пергаменте «гулбина» и др.

] своего падения. Да, со мной и раньше бывало так: идёшь, идёшь над пропастью, вдрюг – бах! – рюмка ромы – и в обрыв. И летишь, летишь…

Стыд сосал и душил меня,

жёг, грыз,

терзал, глушил,

истязал,

пожирал,

давил,

пил

и сплёвывал.

Зашёл Суер.

– Сорвался, значит, – печально сказал он. – Бывает. Ты на меня тоже не сердись.