Сердца четырех

Ольга достала пистолет, вынула обойму, вставила в нее недостающие четыре патрона. Сережа разглядывал головку.

– Ты давай соси по-честному, – Ольга оттянула затвор.

Мальчик взял головку в рот и стал вертеть в руках крокодила.

– Был я сегодня на Черемушкинском рынке, – проговорил Ребров.

– Дорого? – спросил Штаубе.

– Мясо от пятнадцати до двадцати пяти. Огурцы соленые – семь. Груши – десять.

– Да, – Штаубе покачал головой. – Какой грабеж!

– А ты шиповника купил? – Ольга убрала пистолет.

– Да.

– Ольга Владимировна, как вы съездили в Петербург? – спросил Штаубе.

– Ужасно.

– Серьезно? Что-то стряслось?

– Да, это печальная история, – Ребров поморщился от попавшего в глаза дыма. – История человеческой черствости, равнодушия, убожества.

– Я приехала утром, навестила Бориса, взяла рубцовые. Потом съездила к Илье Анатольичу, передала вар и четвертый. Он живет за городом, пока добралась, пока что. Устала, как черт. Ну и как всегда, к бабуле. Думаю, залезу сейчас в ванну, выпью коньяку…

– О, да, вы любите! – засмеялся Штаубе.

– Приехала, звоню в дверь. Никого. Звонила час. Потом зашла к соседям. Живут лет пятнадцать рядом, знают бабулю только в лицо. Говорят, давно не видали. Звоню ее единственной подруге, Марии Марковне. Она уже месяц не может дозвониться. Говорит, звоню, звоню, никто не подходит. Ей тоже восемьдесят два, но она совсем не выходит. Бабуля-то все сама делала и в магазины ходит. Вот. Пошла к домоуправу. Вызвали участкового, слесаря, взяли понятых.

– Ольга Владимировна, не надо, прошу вас, – Штаубе закрыл уши ладонями.

– Ну и… я первый раз в жизни видела червивого человека. Червивую бабушку. Там просто была кожа, а внутри черви. Они шевелятся, и кажется, что она хочет ползти. Приехали из морга и попросили клеенку, чтобы бабулю поднять. И когда понесли…

– Ольга Владимировна! Ольга Владимировна! Я прошу вас! Я очень прошу вас! – закричал Штаубе, зажимая уши. – Если я прошу, если я очень прошу! Зачем же вы! Ну!

– Извините, Штаубе, милый.

– Ужасно, ужасно, – тряс головой Штаубе. – И ведь никто не придет, не позвонит. Какие все-таки люди стали. Боже мой!

– Да, – вздохнул Ребров. – И мы еще удивляемся черствости нашей молодежи. Хотя виноваты в этом сами.

– Да нет, я же помню военные, послевоенные годы! – Штаубе снял шапку, пригладил седые волосы.