Собрание сочинений в шести томах. Т. 5: Переводы. О переводах и переводчиках

Я хватался за гривы всех ветров,

но и в синих степях,

но и в черном плеске молний вкруг громовых осей

Страх меня гнал, а Любовь за мной гналась,

и все тот же шаг, и все тот же Глас:

«Кто в себе Меня не скрыл, тот не скроется никем».

Я не смел вскинуть взор во взор

мужей и жен, —

но в младенческих лучистых очах,

мне казалось, светится мне ответ.

Я вникал,

но их ангел, вцепясь в льняные кудри, взносил их прочь.

Я вскричал: Мать Природа,

дай мне долю меж твоих чад:

губы в губы, руки в руки, кудри в кудри,

в четырех ветрах твоих стен,

под лазорью прозрачного шатра —

причаститься чаше

светлых слез вселенской Весны!

И стало так:

сын Природы, я врос в ее таинства,

разумел, как морщится небо,

как над морем пенятся облака —

с ними я рождался и умирал,

и со мной они радовались и печалились.

Я смеялся утром, ликовал в полдень,

я был тяжек Истиною,

когда свечи звезд мерцали у гроба дня;

в сладких ливнях была соль моих слез;

я вжимался сердцем

в жар и трепет красных закатов, —

но не легче было тоске.

По седым щекам небес засыхали

мои слезы – мы не знали друг друга:

Мачеха Природа,

ее звук не шевелил мне ума,

я кричал, а она была нема.

В синей ткани стыли ее сосцы,

и ни капли иссыхавшему горлу.

А Погоня – тот же шаг, тот же Гром:

«Ничто – для тебя, если ты не для Меня!»

Голый,

брошенный на колени,

трепетал я бича Твоей любви.

В похоти силы моей

я сотряс столпы своих дней, —

и вся жизнь моя рухнула мне на темя:

годы – в груды, юность – прах меж развалин,

всходит дым из расселин дней,

больше нет

снов сновидцу, струн песнетворцу:

рвется цепь цветов,

безделушкой качавшая на запястье

земной шар, слишком тяжкий горем.

Ах, Твоя ли любовь – как стебель

красноцвета, где нет места иным цветам?

О, Чертежник Бескрайности,

Ты заране ль жжешь стволы на уголь черте?

Сердце мое – болото

слез, что каплют с плакучих ив ума.

Так – днесь; что – впредь?

Мякоть – горечь, какова ж скорлупа?

Дни мои – туман,

лишь гремит труба с оплотов Вечности,

и туман, колыхнув, мелькает башнею.

Но я внял трубе и познал Трубящего,

лишь узрев Его, высящегося ввысь,

в темном пурпуре, в кипарисном венце.