Обнажение чувств

Сам же снова восхитился Анной – до чего же хороша! Скорбь даже украсила ее образ, приспущенные веки стали выражением иконописного смирения перед судьбой. И как профессору удавалось находить и брать таких? Аркаша еще помнил бывшую его законную жену Власту, которую видел тоже не долго и так же поразился красоте, не смотря что ей было за сорок.

– Я его никому не отдам! – вдруг клятвенно произнесла Анна. – Если он впал в сомати, пусть будет дома! И зачем я вызвала эту… машину?

– Какую машину?

– Которая возит мертвых в морг…

– Ты уже вызвала? – насторожился Аркаша.

– «Скорая» заставила…

Автор суровой воинской прозы на минуту обвял, вдруг скосоротился, затряс сжатыми кулаками, не зная куда их деть, потом взял себя в руки, замер и сказал уже твердо.

– Не знаю, есть ли сомати… Не верю! Но вот сны у него бывают богатырские. Помню, однажды пришел из боевого охранения и уснул в палатке. А тут начался минометный обстрел, про Сударева забыли. Сами по щелям расползлись, как тараканы.

Потом схватились, прибегаем, палатка в клочья, коечки и матрацы будто топором порублены. Кругом вата тлеет… Сударев даже не проснулся! Тогда и кликуху ему сподобили – Бессмертный. А он взял вот и сыграл в ящик…

Профессор рассмеялся бы, коли мог. Не смотря на бравую внешность, Аркаша заметно старел, в последние годы, если вспоминал Афган, свои подвиги и заслуги. Даже юбилейные значки и медали носил! И сейчас позванивал ими, нацепленными кривовато на кожаный пиджак.

Только вот полученного недавно боевого ордена не было, наверное, постеснялся надеть.

Анна выслушала его с замиранием сердца и голос ее затрепетал.

– Да, да! Он так спал! Однажды даже на работе… Я пугалась, думала, без сознания!…

– Даже знаю, что он в это время делает. – уверенно заявил женоненавистник.

– Что?… Только не говорите дурного!

– Мечтает. Он из породы неизлечимых мечтателей! Скорее всего, это шиза, такое состояние психики.

– Как вы можете? – слабо возмутилась Анна.

– Могу. – грубо сказал Аркаша. – Я все могу говорить возле тела боевого друга. В детдоме он мне был как отец. Это вдове положено или ничего, или хорошо.

Слово «вдова» ее сильно ранило, а больше склонило к терпеливости, подломившей голос.

– Но о чем можно мечтать, чтобы терять ощущение реальности? Это же глубокая медитация. Он был далек от эзотерики, самого слова терпеть не мог. Но читал какие-то лекции для военных, секретные.